Румынский рассказ - Эуджен Барбу

они, кроме, возможно, какого-нибудь отдаленного, а следовательно, заграничного родича. Позже, когда сын, Траян, подрос настолько, что уже знал, как его зовут, коробочка стала то и дело исчезать. Один раз она попала к приятелю Траяна в обмен на пуговицы, в другой раз — в обмен всего на порцию мороженого в кафе… Впоследствии же, то ли потому, что на маман Эльвиру при очередной пропаже напала хворь, то ли после того, как Елизей, уходя на фронт, вычитал в одной книжке с картинками волнующий рассказ про некоего офицера, оставшегося в живых лишь благодаря какой-то несчастной табакерке, подаренной ему бедной, несчастной и кроткой сиротой, он больше никогда не расставался с коробочкой, навечно определив ее себе в верхний карман. Именно сюда он клал ее и в тот самый момент, ночью, когда навстречу ему, огибая лужи и по-утиному шлепая сапогами вразвалку, пробирался Филимон.

— Льет! — сказал Филимон, заглядывая в магазин, а затем становясь под навес, вплотную к Елизею.

— Льет! — пробурчал, соглашаясь, Елизей.

— Осень…

— И впрямь осень…

— Ну и слава богу, уже пора было ей…

— Пора, известно, пора…

— Все тихо?

— Тихо… Как сам-то?

— Ничего… только вот колени ломает… двенадцать уже, мне как раз пересменок, коли не опоздает, — сказал Филимон, а Елизей медленно расстегнул пальто и вытащил из кармана часы — большие, на толстой, может, даже посеребренной цепочке, старые, швейцарские часы. — Без тринадцати!

Мимо протащилась поливальная машина, выбрасывая сильные струи воды на куски мостовой, куда не достал дождь, и обдала при этом башмаки человеку, нетвердо стоявшему на обочине, который вдруг уперся в асфальт широко расставленными, как циркуль, ногами и, словно оглашенный, икая, заорал ей вслед: «Ну, т-ты… э-э!..»

— А эти-то! Поливают в дождь, — обронил Филимон, — но тому на пользу — авось протрезвеет…

— Эх, пьянство!.. — вздохнул Елизей, припомнив все вечера, убитые по захудалым пивным. — Человек, когда пьет, то пропивает и ум-разум… А другие — страдают через него… Коли женат, то жена… — Он вспомнил, как давным-давно пил сам, когда Эльвира пороги у родственников обивала, а те не желали его признавать, мол, не ровня он ей… как пил он дни напролет, пока не начинал плакать от стыда, злости и страха… Ну а ежели никого нет у человека — и того хуже, ожесточится и одно для него утешение — когда по волосам ему нежно проведет своей пухлой и белой рукой корчмарша — женщина ладная, избалованная и до мужчин любопытная… Потом наконец появилась Эльвира, ох и красивая она была, когда поманила его из автомобиля и забрала с собой, а сама все по дороге рассказывала — откуда едет, что там происходило, кто был, о чем говорили и чем угощали, а Елизей насилу слушал, кутался в занавесочку да глядел на жену с непонятной любовью и ерзал по сиденью, пока она не сделала вид, будто только заметила, что он пьян. Тут она его начала честить, обзывала «пьяницей урожденным», а потом отодвинулась в противоположный угол и принялась, чтоб не услышал шофер, шептать, поджав свои тонкие, как нитки, губы, что он «остался таким, каким она его впервые узнала» — «низким», что он «ввел ее в заблуждение своими усами как у дешевого гитариста» — ведь она «бедняжка, была такая юная и наивная», что никогда он ее «не будет достоин по-настоящему»… Но, отстранясь друг от друга, по разные стороны сиденья, обтянутого черным бархатом, они чувствовали себя еще более одинокими, чем если бы не встретились никогда, одинокими и нехорошими, и не узнавали даже своих голосов. А потом появился Траян и с невинным видом встал между ними. Не объединил, потому что о любви уже не могло быть и речи, но сблизил, так как оба нуждались в нем, чтобы было кому жаловаться друг на друга…

— Эй, послушай! — позвал Филимон, стараясь во что бы то ни стало заставить пьяного посмотреть ему в глаза.

— Чего тебе? — произнес тот, норовя отвернуться.

— Чего, чего? — напирал Филимон, но его собеседник вдруг пустился наутек, прихватив за руку женщину, шедшую следом. Филимон собрался было бежать вдогонку, но успокоился, увидев, что те возвращаются.

— Угомонись ты! — испуганно глядя, шепотом резонила женщина. — Что он натворил? Я его жена… Знаете, мы повздорили, он рассердился и ушел, а я осталась, потому что не хотела, чтобы…

— Я так и знал… — изрек мужчина, посмотрев на нее с важным видом, и, наверно, от сознания своей важности вдруг подбоченился.

— Ладно, ладно, — пробормотал Филимон, — ну, выпил, а теперь спать пора, веди его домой и в другой раз пусть пьет поменьше… человек, когда напьется, не ведает, что творит…

Пока те двое удалялись, Елизей вспоминал, как и его ночью однажды остановил патруль, он выходил со свадьбы и едва держался за руку Эльвиры, а та, рассказав, что приходится троюродной племянницей генералу, попросила забрать мужа и посадить под арест в участок, чтобы не дай бог, как объяснила она потом, генерал не узнал, что его именем воспользовался некто в таком непотребном виде.

— Молодые, ежели муж с женой, то непременно ссорятся, так уж исстари ведется… ссорятся, потому что любят, — сказал Филимон.

— Да-а, нынче молодежь не та, что прежде, — затянул по обыкновению и Елизей, но осекся, вспомнив ненароком о Траяне и о том, в какого верзилу тот превратился и как на отца похож — те же темно-синие, широко поставленные глаза, вьющиеся волосы, одно плечо ниже другого и та же речь скороговоркой. Чего там — сынок был «его» и только «его», слишком уж похожи они во всем, настолько, что хотелось верить, будто это он сам, Елизей, родился вторично без посредства всякой Эльвиры. С тех пор как сынок появился на свет, не было для него большей радости, чем смотреть, как тот ест и наедается. Глядя на мальчишку, Елизей словно восхищался собственным, но подновленным отражением в зеркале.

— Это уж точно… — поддакивал Филимон, — вовсе другие они… А ходят-то! Некоторые с патлами… поотращивали, сукины дети. Волосы-то, они быстро растут — я вот дважды в месяц подстригаюсь; и то иной раз обрастешь… Не-ет, другие они, не то что мы были, учиться им — пожалуйста! А