Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов
Встречать его буквально все Сосновое собралось, кто не был в лесу.
– Ну, здравствуйте, товарищи переселенцы! Каково вам тут без меня жилось? Вот погодите, поднимусь на ноги, я вам еще сыграю!
Многие бабы потихоньку утирали глаза.
И вот Лидия Петровна стала его выхаживать. Добросовестно выхаживать. Постепенно он стал вставать на ноги, стал косить, да и не худо косил, такой крепкий на руки-то был, заездки забивал, рыбы много ловил.
Когда его привезли, у него фуражка армейская была, форма, ремни, портупея…
Ребятишки, любопытный народ, к нему приперлись. А он и рад. Так этот детсад от него с утра до ночи не выходил. Ребятишки даже за вином для него в лавку бегали.
А вино он любил выпивать с Иваном Ивановичем, учителем местной школы.
У Ивана Ивановича было шесть классов образования. Вот его списали из армии и направили в Сосновое. Ребятишек там было много, и все болтались неучами, про школу и учителей не слышали еще.
И вот слух прошел, что в Сосновое едет учитель. А кто такой учитель – никто из детей не понимал даже.
Как-то дети прибежали к Павлу Ивановичу, видят, сидит у него старик. Точная копия Мичурина. А Мичурина тогда знали все. По портретам в газетах. Бородка, шляпа, и в шляпе как гнездышко сверху провалено.
Обступили этого Мичурина, глазеют на него. Он и говорит:
– Ребята, наберите-ка мне черники.
Дети вскочили, побежали. Тут до черники сто метров буквально было. Набрали черники, кто во что. Приносят, он шляпу поставил, чтобы сверху туда, в это гнездышко, чернику положить. Ребята ему туда кладут, а он ест.
…И вот начались занятия. Лешке тогда было шесть лет, по возрасту он не подходил для школы.
Но как же, все идут: и Люська Резниченко, и Клавка Житьева, Васильченко ребята… все уже в классе. А Алексея Житьева там нет? И он пробился к ним силой, хотя его и не пускали.
Иван Иванович говорит ему:
– Пошел вон отсюда.
Он ни в какую. Потом ломится еще в дверь Вовка, брат двоюродный. Он опоздал к уроку.
Иван Иванович:
– Опоздавших не пускаем…
И пока он с Вовкой занимался, выталкивал его, а Вовка лезет и лезет, Лешка между ног у него и – на печку. Печка посреди класса стояла. Уж, думает, с печки-то он его никак не сгонит.
А у Вовки – охапка моркови с собой. Дети тогда любили морковью похрустеть. И вот он эту морковь учителю сует, чтобы тот пропустил его. Взятка!
Иван Иванович морковь взял, а не пускает, но Вовка все равно прорвался. Сильный был, хоть и маленький. И Лешку он также не смог выгнать с печи.
Лешка на печке разлегся, смотрит, как учитель урок ведет.
Смотрит Лешка, а учитель начал какую-то ерунду городить. Какие-то палочки, крючочки, кубики, кружочки показывать. Потом до цифр дело дошло.
Стал он спрашивать у Клавки Житьевой да Люськи Резниченко, а они уже переростки, им по 8 лет, а в школе не бывали: «Какая это цифра?»
А они не знают, не могут запомнить. Дошло до девяти. Ну, не знают и все.
А Лешка сверху смотрит и думает: да чего тут не знать? Ему эта наука легко дается. Вот он и говорит с печки:
– Девять это!
Учитель посмотрел на Лешку, подумал и говорит:
– Верно, слезай, садись за стол.
Лешка, как воробей, слетел с печки, сел рядом с Вовкой, слушает, что дальше будет.
Учитель морковь со стола убрал и говорит:
– Сейчас, дети, будет урок пения.
Все оживились. Все частушек много знали и других песен, которые на гулянках пели родители: «Шумел камыш…», «Хас-Булат удалой…»
– Ну, давай ты, Люся!
Собиралась на гулянку,
Мне наказывала мать:
«Сотона вертиголовая,
Приди хоть ночевать…»
– Достаточно, – сказал учитель. – Ну, вот ты, Володя, руку тянешь. Какие песни ты знаешь?
– Выхожу и начинаю, – запел Вовка противным козлиным голосом, – а в кармане молоток, неужели не заступится двоюродный браток…
– Нет, – говорит учитель, – неправильно вы поете. Нахватались всякого мусора. Нужно песни петь настоящие.
А никто хороших-то настоящих песен не знает… Да, видимо, он и сам петь не умел. Но поставил в дневнике девчонкам, которые пели, как комары зудели: «Хорошо поют».
А напротив этого класса жил Павел Иванович Филин. Лидия Петровна купит Павлу Ивановичу от большой любви граненую бутылочку водки. Павел Иванович Ивана Ивановича зовет в гости, и дети за ним – весь выводок.
Вот они сядут за стол, начнут свои разговоры, а ребятам газет на пол настелют, они и ползают по ним, знакомые буквы ищут. А особенно ищут карикатуры на Гитлера, Геббельса… Геббельса и Гитлера тогда рисовали в виде обезьян. Найдут ребятишки карикатуру и катаются по полу, ухохатываются:
– Вот такие они и есть, образины.
А Иван Иванович с Павлом Ивановичем зашибают. А у Павла Ивановича хороший голос был, пел очень громко. Выпьет рюмку-другую, запоет «По долинам и по взгорьям».
– А ну, орлы, становись!
Ребята скорее строиться и маршировать. Всем охота фуражку его на себя водрузить. Но фуражку он свою отдает тому, у кого отец погиб на фронте.
Дальше построит детей в колонну:
– Равняйсь! Смирно! Марш!
Учителя только улыбаются, глядя на новобранцев таких. Кто в соплях, кто в рваных штанах, кто босиком и ноги в ципках…
Павел Иванович кричит:
– А ну, запевай.
Тут дети и рады глотки драть.
Так вот и учились в Сосновом. Весной Иван Иванович говорит: «Первый класс вы закончили, я вас перевожу…»
И все стали думать: куда это он нас переводит? И вообще, что это такое «перевожу»?
– Вот задачка. А… во второй класс.
А понятия, что это такое – второй класс, ни у кого нет. Никто ни писать, ни читать не умеет.
И вот лето прошло. Иван Иванович после летних каникул приезжает, сообщает, что все во втором классе. И он опять начал попивать с Павлом Ивановичем, а дети – одни, брошены.
Им уже скучно стало бездельничать, неинтересно.
Но скоро Иван Иванович помер – бедолага, похоронили его. И осталась сосновская школа без учителя.
В школу уже не надо ходить, ну, и ладно. Все поняли, что школа – это бог знает что. Это неинтересно.
И тут присылают в Сосновое настоящую молодую учительницу Ольгу Ивановну. Вот она-то и стала для Васьки и всех остальных детей Соснового первым учителем на всю жизнь.
– Вы, говорит, во втором классе, а
