Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

порядке, – криво усмехнулся Гордин. – Я знаешь, Юрок, только сейчас вдруг понял, что между мной и Саней есть некая параллель. Никогда об этом раньше не задумывался. Мы, когда с тобой сценарий писали, ведь всё придумывали, а теперь жизнь как бы догнала эту выдумку, сделала её вполне реальной…

– Ты хочешь сказать… – насмешливо протянул Юра, – что тебя тоже откровение посетило, глаза открылись, что ли?

– Ну, в определённом смысле да. Она меня совершенно обезоружила. Она ведёт себя так, что я не восхищаться ею просто не могу. Как будто ничего не было, понимаешь! Но я-то знаю, что она знает!.. Я понял, что люблю её, правда, люблю, можешь не улыбаться…

– Да я за тебя радуюсь, чего ты…

– Я вдруг понял, что последним кретином буду, если уйду от неё. Понял, что более понимающего, более преданного и включённого в мою жизнь человека у меня никогда не будет! И вообще, сколько уже можно метаться!.. В моём-то возрасте. Да перестань ты ржать, честное слово!

– Метаться, положим, можно долго, – уже вполне серьёзно произнёс Федорин, – и возраст тут совершенно ни при чём. Гёте, помнится, семьдесят четыре года было, когда у него начался сумасшедший роман с этой его юной барышней. Так что всякое бывает. Но ты, Вить, меня просто приятно поражаешь. Я слышу наконец речь не мальчика, но мужа.

– Дом есть дом, – серьёзно произнёс Виктор. – Очаг.

– Мысль интересная, – снова заржал Федорин. – И оригинальная, главное. Но если ты это окончательно решил, то я искренно за тебя рад. Правда. А то ты всё это последнее время сам на себя был не похож. По крайней мере, ты теперь сможешь спокойно на работе сосредоточиться, а то я уже всерьёз стал за картину опасаться. А Олеся уже знает?

– Знает. Она, собственно, и сама так решила. Опередила меня даже, – грустно сообщил Гордин. – В общем всё уже обговорено, все точки над «i» расставлены.

– Понятно, – протянул Юра. – А что всё-таки с Любой было? Как-то вы объяснились?

Виктор нахмурился, пригладил волосы:

– Не хочу рассказывать. Как-нибудь потом. – Он посмотрел на часы: – Мне уезжать надо. Чего-то я нервничаю. Может, ты подождёшь Люсю, а я поеду?

Федорин замялся:

– Ты понимаешь, мне на самом деле тоже уже пора. Алла меня ждёт, я обещал. Нам надо в магазин нестись, свадебное платье покупать. Где-то она надыбала что-то подходящее, но почему-то надо именно сегодня. Так что я тоже должен идти. Я ведь на студию приехал только с тобой повидаться. Мне Люся сказала, что ты приедешь, я и примчался…

– Ясно, – грустно улыбнулся Виктор. – Я смотрю, что мы теперь оба можем спокойно на работе сосредоточиться.

Вернувшаяся через четверть часа Люся в монтажной уже никого не застала. На монтажном столе её ждала записка.

Дорогая Люсенька! – писал Гордин своим размашистым почерком. – Прости, но дождаться тебя не можем. Очень важные и срочные дела. Так что давай пока всё отложим. Поезжай домой, отдохни. И завтра тоже отдыхай. Встретимся уже на следующей неделе.

Тебе сейчас надо сил набираться, с понедельника новый материал пойдёт, мало не покажется.

На сём мы тебя дружно цАлуем и Абымаем.

Всегда твои Витя и Юра.

Люся улыбнулась и, подумав немного, включила в розетку чайник, рассудив, что хорошая чашка чая со сладким печеньем отнюдь не помешает перед долгой дорогой домой по сырому и тёмному городу.

Глава шестьдесят пятая

Бракосочетание

Женившись, мы ничуть не губимСебя для радостей земных,И мы жену тем больше любим,Чем больше любим дам иных.И. Губерман

Виктор Гордин считал себя прежде всего наблюдателем, а потом уже режиссёром и всем остальным. Хотя, впрочем, он не исключал, что наблюдение, собственно, и было частью его режиссуры. Наблюдал он, как правило, за всеми, кто хоть на мгновение попадал в его поле зрения, и в первую очередь, разумеется, за людьми близкими, но, конечно, наиболее пристальным образом при этом он наблюдал за самим собой.

Это его наблюдение не прекращалось практически никогда, он ухитрялся заниматься им даже во время наивысших моментов счастья или же, напротив, горя, которые ему доводилось переживать. Наблюдая себя в подобные минуты, он машинально фиксировал жесты, выражение лица, интонации и всё прочее, что невольно, следуя захлёстывающим его эмоциям, вырывалось из-под его контроля.

Думая, скажем, о неизбежности смерти, Гордин искренно сокрушался не столько о бренности собственного бытия, так как к этой мысли был приучен с детства, сколько о том, что он, к несчастью, не сможет пронаблюдать окончательный свой переход из жизни в нежизнь. Тот факт, что наблюдение это, даже если бы каким-то образом оно и оказалось возможным, он всё равно никак не смог бы использовать, ибо уже перестал бы существовать, нимало его не смущал. Он был не просто ценителем и использователем, он был прежде всего истинным коллекционером наблюдений, а коллекционеры, как известно, люди столь же скаредные, сколь и бескорыстные.

Будучи подлинным наблюдателем, Гордин был обречён пожизненно вести двойное существование, одновременно проживая жизнь и разглядывая её же со стороны с тем, чтобы в дальнейшем своём проживании оперировать наиболее выразительными результатами своего разглядывания, притом опять-таки ни на секунду не переставая наблюдать и за этим процессом тоже. Когда-то, в раннем своём отрочестве, он занимался наблюдениями достаточно бессознательно, но по мере взросления перешёл к ним, уже вполне отдавая себе отчёт в том, что он делает. Это был его секрет, и никто, даже Люба, не подозревал о нём.

За долгие годы он вполне свыкся с подобной двойной жизнью и другой себе просто не представлял. Нельзя сказать, чтобы он особо гордился этой своей способностью, но и ущербности по данному поводу никакой не испытывал, хотя понимал, что девяносто девять человек из ста, включая ближайшего друга Юру Федорина, с трудом поймут, о чём он толкует, решись он поделиться с ними сокровенными тайнами своей души.

А даже если и поймут, то ничего, кроме огорчений и недоумений, это у них не вызовет. Кто же добровольно согласится с тем, что его непосредственная личная, а порой и вовсе интимная жизнь – это прежде всего объект для чьих-то наблюдений. Для этого надо было самому быть наблюдателем.

Сейчас, стоя в толпе нарядных гостей, оживлённо окружавших жениха и невесту, Гордин, искренно радуясь за дочь и за друга, с неподдельным интересом разглядывал знакомых и малознакомых людей, отмечая и закладывая в память всевозможные любопытные нюансы их поведения.

С искренней тревогой всматриваясь в бледное лицо вышедшей из больницы Насти, он при этом с подспудным восхищением читал на нём болезненную зависть по отношению к счастливой новобрачной, делавшую миловидный юный Настин облик куда более значительным и женским.

Нисколько не задумываясь, он просто запоминал это выражение и тут же с неменьшим жадным интересом переходил к лицезрению безмолвной конфронтации двух своих