Мороз по жести - Андрей Викторович Рубанов
– Урма сказала, – начал Поляков, – что ты особенный.
– Да, – ответил я. – Особенный. Если одним словом, то деревянный.
Признание далось мне свободно и легко. Не врать же ему, Полякову, заслуженному художнику. Если ему врать, то кому тогда не врать?
В мире есть несколько тысяч высококлассных иконописцев. Из них три десятка мастеров миниатюры. Из них полдюжины – эмальеры, умеющие делать финифть. Из них один, делающий лучшие на планете эмалевые иконы размером с ноготь мизинца.
– Да живой он, – сказала Урма. – Но считает себя деревянным. Восставшей фигурой святого Иоанна Власатого.
– Понятно, – сказал Поляков. – Может, чаю хочешь? Кофе?
– Нет, спасибо.
Поляков прошёлся от одного верстака к другому; мне показалось, что он смешался.
– Но какой же ты деревянный, – спросил он, – если ты говоришь? Движешься?
– Сам не знаю, – ответил я. – Вот вы пишете иконы – а они тоже движутся. От них исходит сила. Люди смотрят на иконы – и меняются. Икона меняет человека, а человек меняет мир.
– Извини, Иван, – сказал Поляков, – но я в этом не силён. Я не философ и не богослов. Иконы не могут двигаться. Иконы – это изображения, нанесённые красками на твёрдую поверхность, на сухое дерево или на металл. Были когда-то изваяния, скульптуры, такие же образа, только трёхмерные. Сейчас таких нет. Есть только иконы. Я пишу иконы. Когда я пишу икону – я не думаю, кого и как изменит эта икона. Когда я пишу икону – я думаю только про неё, про икону. Я не хочу что-то или кого-то изменить, я хочу написать хорошую икону…
Поляков помедлил и спросил:
– Урма сказала, ты рубишь дрова? Это твой хлеб?
– Да, – ответил я. – Половина Ростова топит печи моими дровами.
– Ага, – сказал Поляков. – Но ты свои дрова продаёшь только хорошим людям? Или всем?
– Всем, – ответил я.
– То есть ты свои дрова приготовил и продал человеку, а тот человек, может быть, плохой, недостойный, но ты свои дрова всё равно ему продаешь? Так выходит?
– Так.
– Вот и у меня так.
И Поляков включил чайник.
– Я делаю вещь. Потом эта вещь идёт своим путём. Я не могу повлиять на путь. Моя задача – сделать. Когда я делаю, я думаю только о том, как сделать хорошо. Мои образа покупают и хорошие люди, и плохие. Твои дрова горят в печках и у плохих людей, и у хороших. В чём между нами разница?
Чайник зашумел. И этот звук пластиково-электрической машинки меня освободил, я оглянулся на Урму, я покрутил головой, я вспомнил, зачем я тут, я опамятовался.
Меня ждали мои браты в Вепревой Пустыни. Меня ждали для подготовки серьёзнейших деяний. Меня ждали там, потому что без меня нельзя обойтись.
– Всё равно не понимаю, – сказал я. – У меня был прародитель, живой человек, Иоанн Милостивый, Власатый. Жил во времена Ивана Грозного. Но я – не он. Я только его образ. У меня своя, отдельная судьба. Он был хороший человек, он причислен к лику святых. А я другой. А что, если я, допустим, плохой?
– Да какой ты плохой? – сказала Урма возмущённо. – Зачем так говоришь?
– Вот вы, – продолжал я, обращаясь к Полякову, – хороший человек. Вы написали икону. На ней изображён тоже хороший человек. Положим, святой Леонтий Ростовский. Но потом икона попала в руки плохого человека. Он творит всякие безобразия, ворует, обманывает или даже убивает, а после перед вашей иконой пытается отмолить грехи. Как нам тогда отделить хорошее от плохого? Если одно входит в другое и сцеплено так, что нельзя расцепить?
– А почему, – спросил Поляков, – ты решил, что ты плохой?
– Я не решил. Я не знаю. Если разобраться – я ничего хорошего в жизни не сделал. У меня есть наставники, я им подчинялся. Я работал, книги читал, музыку слушал, кино смотрел. Мне нравилось так жить. Мне нравилось, когда всё тихо, когда люди улыбаются. Вот Урма – она знает, как я жил. Но теперь эта жизнь закончилась, мне придётся стать плохим, я не знаю, как так вышло… Само собой…
Поляков вздохнул.
– Это не моё дело, – сказал он. – Урма попросила, чтоб я с тобой познакомился, на тебя посмотрел и что-нибудь тебе сказал. Я не знаю, что говорить. Могут ли образа стать живыми? Не знаю. Чудеса иногда бывают. Вон у неё, – он кивнул на Урму, – бабушка была мерянская колдовка, и я кое-что видел своими глазами. А вроде я христианин и не могу верить в древнее ведьмовство… С другой стороны, технологии – это тоже такое же волшебство, такие же чудеса.
Поляков показал мне лист жёлтого металла размером с книгу.
– Вот видишь – это жесть. Тонкая сталь, покрытая оловом. Если её нагреть, а потом протравить кислотой – получаются вот такие узоры. Но надо знать как.
Он протянул, я взял.
Пластина была ещё тёплой, источала кисловатый индустриальный запах.
– Старая технология, – продолжал Поляков. – Вот я пытаюсь воссоздать… Называется “мороз по жести”. Потом этими листами обивали сундуки и двери. Очень необычно, при разном освещении – разный вид, разный цвет. В наших краях солнца мало, люди жили при свечах, при лучине, вот и придумывали всякие способы, чтобы порадовать глаза. Но как нагревать, как наносить кислоту – ещё раз говорю, – надо знать. Практических пособий никаких нет, навык передавался от мастера к ученику – короче говоря, тоже волшебство. Хотя имеет научное объяснение. Так и любое другое чудо: если поискать, всегда найдётся объяснение. Оно всегда есть, объяснение. Если ты собрался сделать что-то нехорошее – этому есть объяснение, только ты пока его не нашёл.
Поляков посмотрел на Урму, сделал краткий извиняющийся жест, мол, не знаю, что ещё сказать.
Жестяная пластина с вытравленным узором осталась в моей руке.
– Можно взять? – спросил я. – На память. Очень красиво.
Поляков улыбнулся.
– Да это пока заготовка только, – ответил он.
– Неважно. Все равно красиво, можно на стену повесить как картину.
– Возьми, – разрешил Поляков. – Если повесишь – повесь так, чтобы на неё падали солнечные лучи. Но вообще это декоративный материал, говорю же, им обивали сундуки, шкатулки…
– Сундуков у меня нет, – сказал я.
Поляков снова улыбнулся.
– У меня есть один, – сказал он. – Рыболовные снасти в нём держу. Сейчас вот буря пройдёт – поеду рыбачить.
– Ага! – сказал я, вдруг радуясь. – Так вы рыбак! А щуки вам попадаются?
– Бывают и щуки, но сейчас им не сезон. А так – всё у нас ловится. Рыба у нас есть, достаточно. Если ты тут живёшь – сам знаешь…
– А не слышали, – спросил я, – про Мать-рыбу? Большую
