Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра
Секс играл большую роль и в рекламе, которую размещали в журналах и на уличных плакатах. Призывно усевшись на капоте новенькой машины, полураздетые красотки томно смотрели на покупателей, пробуждая у них желание купить мебельный лак, стиральную машинку и консервы. Даже церкви пришлось признать, что времена меняются. Папа Римский позволил семейным парам выбирать для секса «безопасные дни», оговорившись, впрочем, что поощряет не контрацепцию, а контроль рождаемости. Я совершенно не понимала, о чем речь.
Про метод «безопасных дней» я с интересом прочла несколько статей, но ни в одной из них толком не объяснялось, в чем он заключается, не говоря уже о том, как эти дни вычислить.
Поначалу мы с Джанфранческо писали друг дружке часто, каждые несколько дней, но лето шло, и письма от него приходили все реже. За последние три недели августа я не получила вообще ни одного письма, хотя сама отправила целых семь. Я торопилась домой с работы, надеясь найти в ящике письмо от Джанфранческо, но каждый раз меня ждало разочарование.
Каникулы подошли к концу, и я закончила работать у синьоры Грасси. Я много чему научилась, у меня появились прекрасные новые наряды, деньги в кошельке и сбережения в жестянке. Все бы хорошо, вот только Джанфранческо совсем пропал, и я переживала, что с ним что-то случилось.
Однажды я отважилась заглянуть в «Кашину Маркезини» – думала застать там Фиореллу. Уж ей-то полагается знать, когда Джанфранческо приедет. Каково же было мое изумление, когда она сказала, что вернулся он еще в начале месяца!
– По-моему, он в библиотеке. – Она вытерла руки о передник. – Пойду поищу его.
Я долго ждала на крыльце в полной растерянности. Наконец в дверях появился смущенный Джанфранческо. Я потянулась поцеловать его, но он отпрянул.
– Почему ты не сказал, что вернулся? – спросила я. – А я-то тебе в летнюю школу пишу и пишу.
Он провел рукой по волосам, опустил взгляд и сказал:
– Прости. Мне заниматься надо было.
Оправдание получилось жалкое и неубедительное, и мы оба это понимали.
– И когда ты собирался мне сказать?
Не поднимая глаз, он замялся.
– Понимаешь, Грациэлла… – он прикусил нижнюю губу, – у меня последний курс в лицее начинается. И мне надо подготовиться к очень сложным экзаменам, поэтому у меня просто не будет времени встречаться. А когда я все сдам, начну готовиться к вступительным в университет. Я собираюсь учиться в Риме – в области классических языков и литературы там самая сильная подготовка в Италии. Если я поступлю и запишусь на дополнительный курс по средневековой и готической литературе, то даже на летние каникулы не приеду. Не могу же я просить, чтобы ты подождала, пока я в университете отучусь. Я пробуду в Риме четыре или пять лет, а потом начну искать работу, и я еще не решил, когда вернусь насовсем. А там уже…
Слова и отговорки лились рекой, пока я его не перебила:
– Ты вообще о чем?
Он сглотнул и ответил:
– О том, что наши отношения пора оставить в прошлом. Как раньше, уже не получится.
Его слова оглушили меня, будто пощечины. Я стояла на крыльце и смотрела на него разинув рот.
– Можем остаться друзьями. Пожалуйста, прости. Я тебе напишу. – С этими словами он исчез за дверью.
Я кинулась к велосипеду, вскочила на него и вылетела на дорогу, что есть силы налегая на педали. Я неслась быстрее и быстрее, из-под колес летел гравий. Промчавшись по кипарисовой аллее, я миновала столбы, оставшиеся от старых ворот, и, даже не притормозив и не убедившись, что вокруг нет машин, вылетела на Северную дорогу. Но на повороте велосипед занесло, я упала, проехалась по асфальту и в конце концов свалилась вверх тормашками прямо в канаву.
Мое любимое бирюзовое платье порвалось. Я знала, что поранилась, но, не обращая на это внимания, снова села на велосипед и помчалась домой. Во рту появился привкус крови, глаза застилали слезы. Наконец, кое-как заехав во двор, я бросила велосипед, плюхнулась на крыльцо и разрыдалась. С подбородка на колени капала кровь.
– Господи, Грациэлла! Что случилось? – ахнула мама. – Ты с велосипеда упала?
Я кивнула и прищурилась, пытаясь сдержать слезы.
– Просто царапина, и все, – всхлипнула я и принялась стряхивать с локтя каменную крошку.
– Да нет, не просто! Дай-ка взгляну!
На подбородке у меня зияла рваная рана. Бедро и плечо пестрели синяками и царапинами. Я содрала оба локтя. Платье было испорчено навсегда. Я дрожала всем телом. Однако ни порванное платье, ни боль от ран и ушибов не шли ни в какое сравнение с теми страданиями, которые причинили мне слова Джанфранческо.
Мама принесла йод и пинцет и, сев передо мной на корточки, принялась обрабатывать раны и бережно вытаскивать застрявшие камешки.
– У тебя-то все заживет, – сказала она, – а вот платье уже не вернуть. Это с какой же скоростью ты ехала? Юбка, что ли, в спицы попала? Говорила я тебе не садиться в этом платье на велосипед!
На третий курс училища я пришла, сломленная горем. Все расспрашивали, что у меня с подбородком, и я отвечала, что упала с велосипеда, но о том, как так вышло, молчала. Мама отвела меня к врачу, и ждать, пока рану зашьют, оказалось еще больнее, чем падать. Шрам остался у меня на всю жизнь.
Я не оставляла надежду, что Джанфранческо передумает или, по крайней мере, напишет, как обещал, или хотя бы захочет встретиться со мной как с другом, однако он совершенно исчез.
Весь октябрь я писала ему длинное письмо – спрашивала, как так вышло, что наша многолетняя любовь и дружба вдруг сошли на нет. Не дождавшись ответа, я решила, что, возможно, в летней школе он влюбился в другую.
Несколько раз я заезжала в «Кашину Маркезини», но дом оказывался заперт. Я звонила и стучала в огромные двери, однако если внутри кто и был, то не отзывался. Фиорелла в конце лета вышла замуж и переехала, поэтому теперь помощи от нее ждать не приходилось.
В деревне о Джанфранческо знали одно: что он тут больше не живет, а слухи и пересуды, как это часто бывает, друг другу противоречили. Кто-то уверял, что Джанфранческо уже поступил в университет в Риме и уехал туда с матерью. Другие говорили, будто
