Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

В это самое время Минна на ощупь пробралась в низкий бабкин подвал. С озабоченным видом бабка что-то кипятила в большом тазу на примусе, называемом в Баку керосинкой. От влажной духоты Минне сделалось дурно и так страшно, что она готова была бежать. Но, сделав над собой нечеловеческое усилие, осталась. Минна слышала, будто некоторые бабкины пациентки умирали от кровотечения прямо тут же на столе, в этом жутком подвале, но, внутренне робко торгуясь с судьбой, Минна радовалась, что подвергает себя такой опасности. Пусть она даже умрет, пусть, зато Лева…

* * *

Атака, в которую повел свой взвод молодой лейтенантик, быстро захлебнулась. Немцы почему-то не растерялись, а сразу же стали палить из пулеметов. Вокруг падали бойцы. И хотя в самую последнюю минуту, когда, отчаянно ругаясь от страха, Лева вслед за Федором выскочил на бруствер, он перестал бояться, стало понятно, что сейчас его убьют. Лева растерянно огляделся. Куда-то подевался только что бежавший рядом друг Федор. Лейтенантика тоже нигде не было видно. На секунду ему показалось, что он остался совсем один на этом изрытом окопами берегу, и странно было слышать выстрелы и крики. Не было ни немцев, ни русских, а были только он и Волга, которая, – он вспомнил смешной разговор с Федором, – должна была расступиться, чтобы укрыть Леву. Тут ему сделалось очень больно, так больно, что он даже не мог бы сказать, где именно у него болит. И тогда, сразу поняв что-то важное, такое большое, что не вмещалось в его разум, он побежал, потащился, пополз к воде, к спасительной воде Красного моря…

И Минне было очень больно. Она даже не представляла себе, что в этом мире существует такая боль. Боль заслонила все – и грязный подвал, и бормотанье бабки, и жуткий запах крови. На какое-то время Минна потеряла сознание, а когда пришла в себя, к ней вернулись и звуки, и запахи, и начинающая стихать боль. Она снова услышала бабкин голос:

– Это надо же, – бормотала та с непонятной Минне злобой, – двойня была, мальчишки… Взять с нее, что ли, как за двоих?..

Судьба повела себя странно. Леву среди убитых не нашли, поэтому он попал в списки пропавших без вести. А Минна до конца жизни верила, что он еще найдется, ведь не убили же, ведь не зря же она принесла свою жертву…

Глава девятая

Лутия

Еще не встретив господина и не приняв Единого, я знал, что моя жизнь будет ничтожной жизнью преданного слуги – и одновременно вызывающей зависть многих, ибо мне предопределено было стать свидетелем и участником великих событий. Но когда мы с господином возвращались из Мицрама в Кенан без Шари, всего лишь с несколькими рабами, то, несмотря на полученные в Мицраме дары, даже самый подлый завистник не позавидовал бы нашей участи.

Теперь мне не дают покоя пришедшие к нашим кострам бородатые умники, а я слушаю их и только пожимаю плечами. Они, дерзкие, хотят разорвать на части не очень чистое потертое полотно правды и соткать из него то, что кажется им более достойным моего господина. Глупцы, они не понимают, что именно этим наносят оскорбление и самому господину, и пославшему его с великой миссией Единому.

Я всего лишь слуга, и мерцающие в темноте звезды знают это. Поэтому не мне спорить с поднаторевшими в словесных уловках, как базарные девки в продажной любви, умниками. Бородатые мудрецы не хотят знать, что господин – самый обычный человек, и именно это ставит его выше всех живущих. Что толку наделять его нечеловеческой силой и мудростью? Есть ли повод для гордости у взрослого воина, одержавшего верх над ребенком?

Обрывочны и противоречивы мои воспоминания, но это самое ценное, что оставил мне Единый в награду за долгую и верную службу. Да, я служил своему господину, я предвидел его судьбу благодаря доставшемуся мне дару, но я глубоко заблуждался, думая, что могу предвидеть и свою собственную. Вот оно, вечное наказание всех предсказателей и пророков! Но даже если бы мне было открыто мое будущее, то, несмотря на все тяготы и несчастья, несмотря на те проклятья, которые я заслужил, я бы не хотел ничего в нем изменить. Единому, время от времени выпускающему нить моей жизни из своих рук и дающему мне, дерзкому, право решать самому, угодно было, чтобы я сопутствовал своему господину и делил с ним его судьбу.

Мы брели по пустыне к перешейку между Великим морем и морем Мицрамским, и худо было моему господину, несшему на плечах тяжелую ношу раскаяния. Время от времени он останавливался, устремлял невидящий взор к оставленной нами реке Нахаль и молча бил себя кулаками по голове. Я никак не мог решиться спросить, что мучает его больше – проявленная слабость или утрата Шари. Несколько дней он не притрагивался к пище, и тогда я начал опасаться за его жизнь, заподозрив, что, обладая даром предвидения великих свершений, я ничего не знаю о невзгодах, которые неизбежно следуют за ними, как торговки разбавленным вином – за бабелльским войском. Радовало только исчезновение проклятого Нахора. Потому что если бы он остался с нами, я, не удержавшись, мог бы нарушить приказ господина и пролить его жалкую кровь на белый песок пустыни. Но Нахор-Авилот не посмел тогда присоединиться к нам, хотя позднее нам еще пришлось с ним столкнуться, и господин сам мог убедиться в его подлости и ничтожности.

Не знаю, как это объяснить, но господин мой ослаб духом настолько, что однажды вечером, когда утомленные тяжелым переходом рабы уснули и у костра остался я один, он сел рядом и опустил руку на мое плечо. Так же, как сейчас, обманчиво сверкали низкие звезды, так же, как сейчас, надрывно кричали невидимые глазу насекомые, а ящерицы чертили на песке свои таинственные знаки. Только в отличие от сегодняшней ночи, мой господин был рядом со мной. Он неуверенно улыбнулся и заговорил. Никогда еще мне не приходилось слышать от господина столь необычных речей.

Не мне, любящему и верному слуге, судить, что следует говорить и делать моему господину. А если бы я решил, что сказанное недостойно его, то разве не означало бы это, что я, дерзкий, рассуждаю о делах и вещах, неподвластных моему пониманию?

– Друг мой, – мягко произнес господин, и я еще больше изумился, услышав такое необычное для господина обращение, – верный друг мой… Я чувствую, что ты все время хочешь задать мне вопрос, но не решаешься, потому что боишься огорчить меня.