Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Теперь я могу признаться звездам, что мой пророческий дар порой изменял мне, и тогда я знал о будущем не больше, чем это дано обычному человеку. Внезапно, как кинжал проклятой дикарки, пронзила меня мысль, что я, тот самый верный слуга, которому полностью доверился господин, беспечно сижу у костра, в то время как ему может угрожать страшная опасность. С проклятиями вскочил я на ноги, но они тут же подкосились, и от неожиданности я опять опустился на песок. Потому что из темноты прямо на меня, улыбаясь во весь рот, вышел проклятый раб Нахор. На время я забыл о своем желании прирезать его и только спросил, как он нашел нас и зачем, презренный, бросил в Мицраме Шари.
Нахор рассмеялся своим обычным подлым смехом и сказал, что не таков он, чтобы бросать женщину, к тому же свою госпожу. Тут желание пустить ему кровь вновь охватило меня. Потому что снести оскорбление, вскользь брошенное моему господину, было выше моих сил. Я вскочил и уже схватился за меч, но этот мерзкий раб мгновенно оценил опасность, отпрыгнул от меня и шепотом закричал, что не мечом я должен ему грозить, а поклониться, как родственнику своего господина и спасителю его жены.
Только тут я до конца понял, что происходит. Не теряя времени на расспросы нагло улыбающегося Нахора, я бросился к шатру господина, ожидая обнаружить там все что угодно и заранее ругая себя за глупость и нерасторопность. То, что я увидел, поразило меня, и я решил, что опоздал, что дикарка успела сделать свое черное дело. И только когда раздался громкий женский смех, я сообразил, что господин жив. Он просто опустился на колени, а перед ним, одетая пышно, как полагается богатым женщинам Мицрама, стояла Шари, за спиной которой пряталась, покорно опустив голову, безмолвная дикарка. Я перевел дух, еще не понимая, следует ли мне радоваться или огорчаться.
Потом, когда все успокоилось и господин устроил пир в честь возвращения Шари, а я одним ударом меча убил двух наглых рабов, позволивших себе непочтительно обсуждать действия господина, негодяй Нахор рассказал мне, что только благодаря его уму и храбрости удалось вырвать Шари из рук мицрамского правителя. Посмеиваясь, он врал о том, как храбро вел Шари по пустыне, как купил у встреченного на полпути неведомого племени служанку, которую Шари назвала Хайгайри и которую они послали вперед к господину, поскольку та родилась в пустыне и могла быстро нагнать нас, отыскивая на песке одной ей понятные следы. Я не поверил ни одному его слову, но Шари вернулась к господину, и мне не оставалось ничего другого, как согласиться с этим. А пытаться узнавать, что случилось на самом деле, я не посмел. Мне не хватило мужества, чтобы услышать унизительные для господина речи.
Много раз я ругал себя за то, что, чувствуя подвох и зная, что следует сделать, отступал, не решаясь ухватить обманщика за его нечистую руку. Я понимал, что Хайгайри чем-то опасна моему господину, как понимал и то, что Шари что-то задумала, пользуясь его слабостью и чрезмерным доверием. В свое оправдание могу сказать только, что когда речь идет о женщине, особенно такой, как Шари, действовать мечом – далеко не лучший способ чего-либо добиться. Что же касается хитростей и уловок, то, несмотря на умение предвидеть будущее, я оказался негодным помощником своему господину, в чем смиренно признаюсь звездам, но не людям. Ибо снова и снова готов я повторять: из правдивой истории люди выбирают только то, что им больше нравится, как пресытившийся сверх меры обжора выбирает самые лакомые кусочки, бросая остальное собакам.
Признаюсь, было такое время, когда мне казалось, что все идет так, как указано Единым. В полных воды и жизни землях Вирсавии приумножились наши стада, и рабы наши уже не были жалкой горсткой полудиких пастухов, и господин мой приобрел уважение и любовь многих живших по соседству племен. Но вслед за богатством и величием всегда черной тенью крадется зависть. Я пробовал увещевать господина, чувствуя, что эта зависть может обернуться опасным весенним скорпионом, заползшим в его сандалию. Но Шари, не привыкшей скрывать своего богатства в Бабелле, даже нравилось дразнить и своей надменностью, и своими капризами людей из других племен, живших суровой кочевой жизнью. Она оставалась бесплодной, и что бы ни случилось с ней в Мицраме, это не наложило на нее никакого отпечатка, ни плохого, ни хорошего. Мне начинало казаться, что и сама Шари такая же – не хорошая и не плохая. Она была как вода, не имеющая ни вкуса, ни запаха и принимающая форму того сосуда, в который попадает.
Это мучило меня, я не мог понять, что же делать, и проклинал свой жалкий дар, потому что он не подсказывал никакого выхода, не давал ответа ни на один из мучивших меня вопросов. Но что самое ужасное, мне стали сниться странные сны. Они не могли быть проявлением моего пророческого дара, потому что ничего не говорили о господине и его будущем. И в то же время они рассказывали обо всех нас, находящихся под его рукой и опекой. Я видел вещи, которые невозможно описать словами, потому что они были недоступны моему слабому рассудку. Сны эти не были посланием Единого, ибо общение с Ним было уделом господина, я же, дерзкий, не мог и помыслить о таком. Но и происками Другого эти яркие сны тоже быть не могли. Я видел множество лиц, но единственным знакомым было лицо Шари. Я стал присматриваться к ней и задумываться. Тут-то мне и пришло в голову, что ни я, ни господин не знаем ее по-настоящему. Однажды ночью я не выдержал. Мне казалось, что, взглянув на спящую Шари, я смогу понять, какая она на самом деле, и это поможет мне решить, что делать дальше. И если за мою дерзость нужно будет потом умереть от руки господина, то я покорно приму свою участь, как и положено верному слуге.
И вот когда наш, ставший теперь
