Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Они в чем-то убеждали моего господина, а господин возражал, что кровь не должна быть пролита, что его потомков могут проклясть за это, что ему страшно, что пусть лучше отсекут руку. И тогда возвысил голос один из ангелов, и даже мне было понятно, о чем он говорит. Кровь всегда была и будет залогом верности Единому. Только кровью, одной только кровью будет подписан Залог и Завет, потому что пустое обращено наружу, а подлинное направлено внутрь. И как кровь, наполняя тело силой жизни, невидимо бежит по жилам, так и воля Единого проявляет себя неявно. Говорящий замолчал, и тогда вздохнул мой господин и сказал, что согласен, если на то воля Единого. Радостно заговорили другие ангелы, а Шари весело рассмеялась. И только я, невольный свидетель, расслышал в голосе господина тоску и неуверенность. Но не успел я подумать об этом, как из шатра раздался крик боли. Это кричал мой господин, и я, уже не раздумывая, бросился ему на помощь.
Много позже, когда исполнение этого обряда стало законом для нашего народа, когда завистливое и неблагородное йеменское племя Джурхум уже переняло этот обряд и от этого пошла рознь и полилась совсем другая кровь, я понял, почему и трое незнакомцев, и Шари были так веселы в ту ночь, почему господин мой, хоть и бледный, ласково мне улыбнулся. Но тогда, увидев окровавленного господина, я решил, что это коварная Шари, чтобы оправдать свое бесплодие, решила учинить над ним одну из тех уловок, которым научилась в противном Единому храме Иштар.
Чем ближе подхожу я к самому главному, ради чего тревожу воспоминаниями звезды, тем обрывочнее становятся эти воспоминания. Как будто моя пугливая мысль старается обойти самое неприятное, то и дело, как мошенник на базаре, подсовывая взамен полновесных, но болезненных воспоминаний пустые никчемные подробности. Не хочется вспоминать о том, как еще раз была потеряна для господина Шари, как потом вернулась к нему, плачущая и несчастная, и господин, вместо того чтобы убить, как на его месте поступил бы любой, простил ее и принял.
Но я совсем позабыл о служанке Шари, о Хайгайри. Она, как и положено служанке, тоже нередко проводила ночи в шатре господина, и Шари была рада этому. Потому что ответственность за невозможность принести господину наследника делилась теперь на двоих. Но и вдвое тяжелее было моему господину. Несколько раз, когда господин терял присутствие духа, я позволял себе спрашивать его о том полуденном сне, в котором, по его словам, Единый отобрал уже отданное ему. Но ни разу не удалось мне узнать, что именно видел во сне мой господин.
А потом у господина родился сын. Это произошло зимой, в то самое время, когда обильно плодились наши овцы, что было сочтено хорошим знаком. Первенец оказался крепким и сильным, достойным своего отца. Господин был счастлив. Обещанное сбывалось, и мою радость не омрачало даже то, что господин выделил стада и наделы набившемуся в родственники Нахору. Я знал, что этот наглый раб приложил руку к каким-то темным делишкам, которые господин, ставший наконец отцом, упорно не желал замечать, но ничего не мог с этим поделать. Когда в очередной раз я заговорил с господином о Нахоре, он, теперь столь легко переходящий от довольства к гневу, ударил меня, дерзкого, и приказал забыть о своем ничтожном даре, запретив даже в мыслях в чем-либо подозревать его близких. Потом он ударил меня еще раз, чтобы лучше стала понятна его воля, и, сплевывая на землю кровь, я поклялся, что буду глух и слеп ко всему, не имеющему отношения к моим прямым обязанностям.
Но чуть позже, когда господин перестал гневаться, он призвал меня и сказал, что все дело в любви. Той самой любви, которой мне не суждено узнать, но которая дана ему Единым и которую он обязан сберечь, даже рискуя показаться недостойным главы рода. Да, я действительно не знаю иной любви, кроме привязанности к господину, но напрасно он упомянул о том, что эта его любовь сжигает внутренности человека и лишает его рассудка. Такое чувство знакомо и мне. Потому что ничем другим, кроме безумия, я не могу объяснить многие свои поступки.
Возраст, которому не подвластен мой господин, начинает сказываться на его верном слуге, и я многое упускаю, забываю или отвлекаюсь. Радует только уверенность, что слушающие меня звезды и без того знают всё – и что они простят мне мою небрежность, как когда-то прощал мой господин.
Народу было объявлено, что Шари принесла господину долгожданного наследника. Рабы кричали, как опоенные тайными зельями; я даже опасался, что, пользуясь безнаказанностью и попустительством господина, они перережут всё наше стадо. Шари не показывалась никому на глаза уже давно, по бабелльским традициям укрывшись в шатре вместе со своими служанками. Я твердо держал данное господину обещание не пользоваться своим пророческим даром и не лезть в чужие дела. Но что такое моя воля в сравнении с волей Единого? Я опять начал видеть необычные сны, и сны эти становились все навязчивей. Мне, всегда готовому умереть, не дрогнув, было страшно от увиденного; во сне я пытался и не мог уберечь что-то ценное, защитить то, важнее чего нет в мире. И я просыпался в холодном поту с криком, пугавшим спящих неподалеку рабов.
Однажды какой-то пастух принес нам известие, что мерзкий Нахор-Авилот попал в рабство. Очевидно, сытый по горло его подлыми уловками правитель Элама, где поставил свои шатры Нахор, захватил и его, и его людей вместе со всем имуществом. Господин взъярился. Но, зная мое отношение к Нахору, оставил меня с женщинами, а сам опоясался мечом и во главе отряда наших рабов отправился на выручку. Уходя, он наделил меня большой властью и еще большей ответственностью. Ведь на мне теперь лежала
