Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Вереница машин чуть тронулась с места, и Рита, лихо сменив ряд, втиснулась между стареньким микроавтобусом и роскошным кабриолетом. Движение снова прекратилось, но мне показалось, что Риту это ничуть не огорчило, хотя, по ее словам, мы уже опаздывали.
– Да, так к чему это я? А, вот… – Рита выпустила руль и откинулась на сиденье. – Когда я выросла и уже учились в университете, у нас с отцом начался нескончаемый спор о том, какое чувство сильнее – страх или любовь. Отец говорил, что все мыслимые комбинации человеческих эмоций в итоге сводятся к страху. Это самое сильное чувство и победить его практически невозможно. Я же, будучи молодой и изрядно наивной девицей, утверждала, что страху можно противопоставить только любовь. Говорила, что его поколение, навсегда зараженное страхом перед любым чиновником, облеченным хотя бы минимальной властью, не в состоянии представить себе более сильного чувства. И даже приводила примеры. Доказывала, что природе человека свойственно побеждать страх любовью…
* * *
Слушая Риту, я вдруг вспомнил собственные тюремные ощущения – нескончаемые, изматывающие душу. Когда я приехал на Райкерс-Айленд в третий раз, у меня появилось обманчивое представление, что теперь я знаю, чего ожидать и потому самый главный страх – страх неизвестности – должен отступить. Осталось только чувство настороженности, от которого зэку избавиться невозможно. Я даже немного гордился своей опытностью, сводящейся, на самом-то деле, к небрезгливости и умению не замечать вони.
И вот ранним воскресным утром, когда вся камера спала, вдруг вспыхнул свет и раздались громкие крики. Я поднял голову, и спросонок мне показалось, что вокруг носится группа взбесившихся роботов. Истерически что-то выкрикивая, они неуклюже бегали по камере и били дубинками по железным остовам шконок. Один из них подбежал поближе, и я наконец сообразил, что это не роботы, а облаченная в бронежилеты охрана. С плотно сидящими на голове шлемами лица этих людей были настолько искажены усилием, с которым они преодолевали собственный страх, что казались по-настоящему жуткими. Наверное, такие лица бывают у палачей перед выстрелом в упор. Не знаю, чего именно они боялись, но меня опять охватило ощущение абсурда, настырно лезущего в реальную жизнь. Я решил, что в тюрьме начался бунт и сейчас эти обезумевшие от ужаса охранники, не разбираясь, начнут расправу над заключенными, а потом нас, избитых, рассадят по одиночным камерам. Не скоро выяснится, что я, «вояка по выходным», не имею никакого отношения ни к бунту, ни по большому счету к самой тюрьме, и что уже вечером меня должны отпустить на волю. А потом я представил себе все ужасы этого самого бунта и содрогнулся. Пожалуй, тут одиночкой не отделаешься… А охранники всё бегали, поднимали зэков на ноги и высокими вибрирующими голосами требовали держать руки за головой, не опуская ни на секунду. И опять я захлебнулся в волнах абсурда. Зачем все это? Почему истошно, как перед убийством, кричат эти люди?
Чуть позже выяснилось, что это был всего лишь обыск, обычный шмон, и на самом-то деле выглядело это скорее комично, чем устрашающе. Потому что в так называемую тревожную группу, проводящую шмоны, по очереди включали всех подряд охранников. А среди них было довольно много толстеньких и приземистых теток-островитянок, на которых вооружение – тяжелые прозрачные пластиковые щиты и бронежилеты, рассчитанные на крупных мужчин, – смотрелось по меньшей мере странно. Бедные тетки с трудом тащили на себе эту амуницию и тоненькими голосами грозно кричали на зэков.
Конечно, комичным это кажется только сейчас. А тогда, держа руки за головой и следом за другими направляясь в туалет для более детального осмотра, я чувствовал, что потихоньку схожу с ума: какая-то шальная чужая память, та самая, что прокрадывалась ко мне в тюремном автобусе, вдруг заговорила в полный голос. Когда в туалете меня заставили раздеться догола, а потом осматривали полость рта, я с ужасом поглядывал на ряд блестящих трубок в примыкавшем к туалету душевом отделении, ожидая, что оттуда вместо воды вот-вот потечет газ. Это ощущение было настолько сильным, что мне, вопреки здравому смыслу, захотелось схватить неуклюжую тетку за горло, взять ее в заложники… хотя бы для того, чтобы довести абсурд до его высшей точки. И тогда странные и наивные в своей очевидности мысли стали приходить мне в голову. Почему, подумалось мне, люди вообще выполняют чьи-то приказы? Что заставляет одних бежать в атаку и умирать по воле других? Страх перед начальством? Но неужели он сильнее страха смерти?..
Мне кажется, в тот день я понял, почему в нацистских концлагерях идущие в крематорий люди редко восставали, редко нападали на относительно небольшую кучку охранников. Дело тут не только в том, что разум нормального человека отказывался верить в скорую смерть. Большинству жертв казалось, что убивать невинных людей могут только преступники и только в гневе, а тут… Абсолютная убежденность охраны и остальных работников лагерей в том, что все происходит в рамках закона, передавалась и их жертвам. Dura lex, sed lex[3], говорили латиняне. Закон следует чтить, даже если это изуверский закон о поголовном уничтожении евреев… Кощунственная мысль!
– Пашенька, вы совсем меня не слушаете, – проницательно заметила Рита. – А ведь я не просто так болтаю. Да и вообще вы на работе и потому извольте не отвлекаться, голубчик. Так вот, о моем отце. Вспомнив занятную историю, упомянутую в одном из рассказов Алексея Толстого о Петре Первом, отец решил доказать мне свою правоту на деле. Случилось это, если мне не изменяет память, в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом, вскоре после снятия Хрущева со всех занимаемых постов. Я уже вам говорила, что у отца были золотые руки, он мог самостоятельно изготовить все что угодно. И вот, когда к нему за очередной разработкой пришли двое чинов из органов, отец повел их в свой кабинет. Открывает дверь, пропускает их вперед, а там… там за столом сидит Никита Сергеевич Хрущев. Ну конечно, это была кукла, отцовская выдумка. Но нужно было видеть лица этих двоих, особенно
