Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
– А тогда… тогда будет… – Феликс прикрыл один глаз, как человек, пытающийся перемножить в уме пятизначные числа, а потом неожиданно широко открыл оба и закричал: – Ба, вот и доктор! Ну наконец-то!
Все как по команде повернули головы и посмотрели на появившегося в приемной доктора Гробового, из-за плеча которого робко выглядывала девица-секретарь. Несмотря на мрачную фамилию, Максим Гробовой производил впечатление нежного, субтильного, так и не выросшего мальчика-отличника, любимого в семье и презираемого одноклассниками. Не понимая, что происходит, он нервно потирал тонкие пальцы и растерянно оглядывался по сторонам. В это время Рита встала, вынула из-за спины довольно большую деревянную доску с серебряной накладкой, на которой была выгравирована какая-то надпись, и двинулась к Гробовому.
– Доктор, – громко и торжественно заговорила она, – позвольте от имени нашей общины, ну и конечно, от имени всех присутствующих, вручить вам эту скромную почетную доску в честь объявления вас, по версии квинсовской газеты «Аджаб-Сандал Пост», лучшим представителем русскоязычной общины Нью-Йорка. Своей подвижнической деятельностью, своим многолетним беззаветным служением людям и наконец достойным осуществлением своей высокой гуманной миссии вы заслужили не только уважение всей общины, но и стали одним из ее самых авторитетных лидеров…
По мере того, как Рита произносила эти слова, выражение лица Гробового менялось, делалось уверенным и значительным, и даже сама фигура врача прямо на глазах становилась больше и солидней. Он протянул руку, чтобы получить свою награду, а старушки уже начали подхалимски похлопывать в ладоши, но эта умилительная сцена была внезапно нарушена хамскими действиями Феликса и Гали. Чуть позже, когда все кончилось, у меня возникло подозрение, что девица-секретарь была в сговоре с Ритой и компанией. Вместо того чтобы сразу же вызвать полицию, она, подобно Лотовой жене, окаменело торчала в дверях, ведущих во внутренний коридор, и не только не помогала своему доктору, а, наоборот, мешала ему ретироваться в спасительные глубины офиса. Нужно сказать, ему было чего пугаться.
– Да что же это?! – возопил Феликс так, что даже несгибаемая старушка в люрексе дрогнула и села на свое место. – Да как же это?! Доктор! У вас тут беременная женщина без денег, без страховки, ей плохо… Тебе же плохо, Галка? – Галя тут же скорчила еще более жалостливую мину, и если бы я не знал, что ее торчащий огурцом живот – бутафория, то подумал бы, что она сейчас родит. – Вот, плохо ей, а вы не принимаете бедолагу! Ну сколько она отнимет вашего драгоценного времени? Ну пусть полчаса. Так что же, получаса у вас нет на человека? А как же служение людям, как же жертвенность? Где обычная человечность? Ох горько мне! Вы ему, значит, грамоту, как лучшему представителю, как гуманисту, как врачу, наконец… Каковы же тогда худшие, если этот лучший? Бизнесмен в белом халате, вот кто он! А знаешь что, Галка, рожай прямо тут! Хрена ему, гаду!..
– Ну зачем же вы так? – укоризненно произнесла Рита, все еще держа в руках доску-грамоту. – Доктор Гробовой известен своей благотворительностью всему Нью-Йорку. Например, совсем недавно именно он организовал банкет, на котором и состоялись выборы лучшего представителя русскоязычной общины. Вы только представьте себе, банкет в шикарном ресторане «Герострат» на двести персон, включая главного редактора газеты «Аджаб-Сандал Пост» уважаемого Акама Нахамова. Это о чем-то да говорит! Кроме того, доктор неоднократно спонсировал различные мероприятия, которые позволили нашей общине самоопределиться и лучше понять, кто у нас…
– Па-а-а-звольте! – грубо перебил Риту Феликс. – Это как же, банкет на двести персон он закатить может, а бедную беременную женщину бесплатно принять не может?!
– А что вы хотели, – фальшиво улыбнулась Рита, – правила есть правила. Врачи не могут лечить даром. А то одну примет бесплатно, потом другую, третью, четвертую… Это что ж получится?
– Есть же врачебная этика, она не позволяет, чтобы бесплатно… – вдруг пискнул ободренный Ритой Гробовой. И тогда произошло нечто неожиданное. Тихая пожилая женщина, незаметно сидевшая где-то в углу, вдруг поднялась со стула, и глаза ее недобро сверкнули. Она подскочила к Рите, выхватила у нее доску и стала бить ею Гробового по плечам и голове.
– Этика, – кричала она, – врачебная этика, говоришь, не позволяет?! Какая такая этика?! Это я врач! Я сорок лет в сельской больнице акушеркой проработала! А ты – мне – про врачебную этику?! Да я… В любую погоду к роженице, по колено в грязи, почти без лекарств, за копеечную зарплату… Что ты, гад зажравшийся, можешь знать про врачебную этику?! Да я скорее домой в Курганскую область поеду, чем соглашусь жить в одном городе с таким лучшим представителем…
Потрясенный Гробовой не пытался увернуться от ударов, а только пятился, стараясь сдвинуть с места подпиравшую его секретаршу. На лицо его было страшно смотреть. Обстановка в приемной неуловимо изменилась. Бабка в люрексе скисла и уже не пыталась защищать доктора, а остальные поглядывали на возмущенную старушку-акушерку с нескрываемым одобрением. Я не заметил, в какой момент исчезли Феликс с Галей, и очнулся только тогда, когда Рита, крепко ухватив меня за руку, потащила к выходу.
– Ну вот, – заключила она, заводя двигатель и трогая машину с места, – вот вам пример чистой хорошей работы. Заметьте, ни я, ни Феликс с Галей не сделали ничего, чтобы спровоцировать эту пожилую даму…
Поймав мой иронический взгляд, Рита усмехнулась.
– Поверьте, Пашенька, мы и предполагать не могли такого развития событий. И это тоже важно запомнить: в каждой пэ-вэ обязательно есть элемент импровизации. Видите, как все просто? Но сколько удовольствия, не правда ли? Вот и думайте теперь, думайте! Я на вас серьезно рассчитываю, Паша. Очень серьезно…
Автомобиль рванулся вперед, как застоявшаяся лошадь. Сквозь легкий Ритин тон я ощущал исходящий от нее жесткий злой холодок и вспоминал выражение Ритиного лица в те минуты, когда импульсивная акушерка хлестала Гробового по голове. Как хорошо, что я не вхожу в число людей, которых Рита стала бы проверять на вшивость. А что если вхожу?.. Нет, быть такого не может, я же не врач-хапуга. Я криво усмехнулся и поймал проницательный взгляд молодых глаз.
– Паша, – задумчиво поинтересовалась Рита, – а чего вы боитесь больше всего?
Глава одинннадцатая
До
Мысленное возвращение во времени похоже на объятия обманчиво мягких кошачьих лап: трудно предсказать, в какое мгновение в тебя вонзятся острые, как иголки, когти давно, казалось бы, забытого происшествия. И чем больше ты стараешься освободиться от них, тем больнее тебе становится… Рассказывая историю моей семьи, я подобрался к сегодняшнему дню, и роман мой больше не таил в себе никаких
