Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
К величайшему удивлению бабки с дедом, Мирза-Али, узнав о беременности Веры, сообщил, что готов на ней жениться. Возможно, еще не освоившийся с местными обычаями иранский подданный полагал, что дед Абрам, узнав о позоре дочери, наточит кинжал и решит вопрос так, как его полагается решать оскорбленному восточному мужчине. А может быть, не хотел портить отношения с советской властью, которую тоже могло бы обидеть такое безответственное отношение человека без подданства к простой советской женщине, пусть даже и еврейке.
Молодые расписались в ЗАГСе и поселились в халупе, под боком у бабки с дедом. Но их счастье длилось недолго. Вера оказалась никудышной женой и хозяйкой. В отличие от моей мамы, она не страдала излишней чистоплотностью. К моменту рождения Исмаила, или, как его называли в семье, Исика, Мирза-Али уже достаточно близко познакомился и с дедом Абрамом, и с советской властью, чтобы перестать опасаться мести с их стороны. Поэтому в новую квартиру он переехал один, оставив жену и сына на попечение бабки с дедом. Порой, соскучившись по неумелым Вериным ласкам, Мирза-Али навещал ее, приносил деньги и подарки сыну, был вежлив с бабкой Лизой и дедом Абрамом… В общем, для мусульманина и тутерганефа вел себя более или менее прилично.
Позднее, когда Исику исполнилось десять, Вера все-таки переехала к мужу, и они успели пожить год или два в его квартире не то вместе, не то порознь… Да, это была странная семейная жизнь. Но Вера пребывала в состоянии эйфории: ее старшая сестра больше не могла колоть ей глаза своим счастьем. Вера сама стала женой и, главное, матерью. В каком-то смысле она даже превзошла мою маму, потому что маленький Исик обладал более высоким социальным статусом. Разумеется, Исик был записан азербайджанцем. Многонациональный в ту пору Баку не был антисемитским городом, но все же представители коренной национальности в Советском Азербайджане могли претендовать на множество благ, которые были недоступны для евреев или армян. Вдобавок Исик был сыном иранского подданного, что в глазах Веры поднимало его, а вместе с ним и ее саму на недосягаемую для моей мамы высоту.
Но главное было не это. Хорошая или плохая сложилась у Веры семья, настоящим или не настоящим оказался ее муж, но на Веру уже нельзя было смотреть сверху вниз, нельзя было снисходить к ней, как к какой-нибудь прислуге. Потому что, по ее глубокому убеждению, сын Исик обладал всеми мыслимыми человеческими достоинствами и, конечно, его ждало великое будущее. Опровергнуть эту непоколебимую уверенность не посмел бы никто.
Однажды Вера вместе с Исиком отправилась в гости к сестре. Если раньше ее обижало покровительственное отношение моей мамы, то теперь при встречах она ревниво, как медведица, следила за тем, чтобы ее Исику было оказано должное внимание. И в этот раз Вера не шла, а плыла, летела, неся на руках трехлетнего Исика. Пусть только кто-нибудь посмеет сказать, что у нее не самый лучший ребенок на свете!
Это был один из тех больших приемов, которые любила и умела устраивать моя мама. Такие праздники трудно себе представить нынешним людям, привыкшим к холодноватому ресторанному гостеприимству. И дело было не только в крахмальных скатертях и салфетках, серебряных приборах и вазах с цветами, не в специально приготовленных вручную шербетах и мороженом, не в пяти переменах блюд в полном соответствии с «Книгой о вкусной и здоровой пище». И даже не в том, что мама встречала гостей в своем знаменитом длинном панбархатном платье с разрезом. Дело было в самой атмосфере изысканного праздника, пропитанного запахами тонких закусок и еще более тонких духов, атмосфере предвкушения таинства, в которое посвящались только избранные – и только изредка. Столы, впрочем, накрывались кувертов на двадцать-тридцать.
Точно так же, как цирковой зритель не догадывается о том, какой тяжелой работой достигается легкий полет воздушных гимнастов, маминым гостям и в голову не могло прийти, что все это великосветское чудо создавалась на примусе в крохотной кухоньке из непонятно каким образом добытых папой продуктов. Полученная всеми правдами и неправдами родительская квартира была большой, в старом дореволюционном доме с огромным застекленным коридором-верандой, выходившим на не менее широкий балкон. Я успел пожить в этой квартире первые несколько лет своей жизни, прежде чем старый дом пошел на слом и нас переселили в новостройку на краю города.
В общем, мамины приемы так же отличались от обеда в ресторане, как акт подлинной любви – от посещения публичного дома. Откуда у выросшей в полунищете дочки бабки Лизы взялись вкус, умение и шарм, достойные французской аристократки, сказать трудно. Вопросы крови, как известно, самые сложные вопросы в мире. А неизбалованные гости, даже самые важные и богатые из них, часто терялись, в равной степени не понимая, что следует делать с тремя видами вилок – и как такое вообще может существовать в стране победившего пролетариата.
Вера редко посещала мамины приемы. В старом, подаренном мамой и нелепо смотревшемся на ней платье, без косметики и украшений, она чувствовала себя на них еще более несчастной, чем обычно. Но в этот раз она шла в гости, не испытывая ни малейших сомнений в том, что Исик – ее лучшее украшение, броня, предохраняющая ее от кривых взглядов, поднимающая над глупыми предрассудками, которыми пропитаны и сестра, и все ее гости. Золушка, танцевавшая на королевском балу со смотревшим на нее с обожанием принцем, вряд ли чувствовала себя большей избранницей судьбы, чем Вера, которая готовилась предъявить маминому обществу своего собственного принца…
То, что такая вечеринка – неподходящее место для трехлетнего ребенка, просто не приходило ей в голову. Исик не может оказаться не к месту и не ко времени! Покрепче прижав ребенка к костлявой груди, Вера ускорила шаг.
Вечер начался так же, как начинались все подобные вечера. Гости с рюмками и бокалами в руках, разбившись на группки, разговаривали стоя, искоса бросая нетерпеливые взгляды на уже накрытые столы. Начитавшаяся французской и английской классики мама считала, что аперитив располагает гостей к светской беседе. Поэтому гости, боясь нарушить торжественность момента, не смели даже приближаться к столам. Мама в своем знаменитом платье, заколотом у горла бриллиантом, почти не отличимым от настоящего, как и положено хозяйке дома, переходила
