Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили
— Милая, у тебя есть пара минут?
Когда он начинает вот так, я уже знаю, что должна сидеть и думать о чем-то хорошем и веселом: меня ждет монолог.
— Это очень, очень важный конгресс, ты же видела, какие организации там будут?
С момента нашего знакомства он участвовал примерно в сотне симпозиумов и конгрессов и добрую половину организовал сам. Вся его энергия уходит в планирование конференций, воркшопов, встреч и форумов (разницы, признаться, я не вижу и углубляться в эту тему никогда не желала), и везде, конечно, он выступает как докладчик.
Вообще-то, подозреваю, он уже и сам сомневается, что эти мероприятия приведут к нему новых клиентов. Знаю, он хотел бы, чтобы я его поддержала, но, когда отказ или обман очевиден, я никак не могу его мотивировать.
— Связи с общественностью — ключевая часть моей работы. Для тебя двадцать седьмое число месяца — день зарплаты, а для меня — нет.
А вот и шпилька тут как тут: когда я ему не потакаю, он начинает вести себя немного неприятно.
Сказать по правде, сама идея конгрессов неплоха. Но, видимо, на этапе между отправкой приглашений различным высокопоставленным лицам и финальными прощаниями что-то идет не так, потому что в итоге он оказывается без сил и, как он выражается, только с «парой закинутых удочек».
— Я должен пообщаться с членом городской управы. У меня есть его номер телефона, и я даже отправил ему сообщение. Он мне не ответил, но, не сомневаюсь, на мероприятии мы поговорим.
Пьетро убежден, что хорошую должность можно получить только хитростью. Что ограничиваться ведением бухгалтерии для компаний или составлением налоговых деклараций — удел зануд, а не дипломированных специалистов, как он. Если бы он мог загадать одно желание — всего одно за всю жизнь, — он попросил бы место в совете директоров крупной компании.
Когда я несколько месяцев назад показала ему приглашение Аличе за ужином с отличной бутылкой совиньона у меня дома, пока он был в особенно хорошем настроении, он сказал:
— Но в эти дни идет конгресс! И потом, ты же знаешь, у меня аллергия на свадьбы, особенно на южные, где тебя берут в заложники на два дня.
И как тут ему возразить? Пьетро прав, это пытка даже для меня. Хотя иногда он мог бы и плюнуть на свои конгрессы и предубеждения против Юга, раз уж говорит о любви ко мне, а мой неаполитанский акцент еще довольно заметен.
Снова вытаскиваю телефон из сумочки, чтобы проверить, не пришло ли от него сообщение, но ничего нет.
Меня убивает холодный воздух из кондиционера, но у меня хотя бы есть платок «Эрмес»[12] от бабушки Лидии. Она купила его подержанным, обращалась с ним как с реликвией и оставила мне в наследство вместе с деревянным туалетным столиком с зеркалом в полированной латунной раме, которое каждое утро переносит меня в тридцатые годы. Что бы она сказала, узнав, что я до сих пор не вышла замуж? В мои годы сама она уже как раз готовилась стать бабушкой.
С другой стороны, она бы радовалась за Аличе — хотя, возможно, посчитала бы перебором придавать свадьбам такое значение, чтобы их аж коллекционировать, как это делает ее внучка. К тридцати семи годам Чиче уже дважды развелась и в тридцать девять собиралась сказать «да» в третий раз. Но теперь планируется классическая свадьба в духе высшего света Неаполя, а у алтаря ее будет ждать блестящий нейрохирург. И уже по традиции моя тетя Пуччи на седьмом небе.
«Теперь можно и умереть», — говорит она моей маме, чтобы та лопнула от зависти.
У бабушки Лидии было двое сыновей: мой папа Феличе и мой дядя Джанни, отец Аличе. Меня назвали в ее честь, потому что я родилась на несколько месяцев раньше кузины и по закону суппонты имя перешло ко мне.
Но моя удача в тот самый момент и закончилась, так как Чиче резко вырвалась вперед, превратившись из Ассунты в Аличе.
И у нас с ней так было всегда: кому-то все, а кому-то ничего.
2
Едва выйдя из вагона, я вижу Аличе. На ней темно-синие джинсы, льняная голубая рубашка и кеды «Суперга» на толстой подошве — кто угодно выглядел бы в них коренастым и низким, но на ней они смотрятся великолепно. В руках у Чиче пакетик моих любимых сладостей.
— Вот, положи в сумку, это фролле[13], — безразлично произносит она, чтобы скрыть заботу.
Она помнит, что фролле мне нравятся больше, чем сфольятелли[14], потому что те слишком жирные, а сухое и тонкое слоеное тесто царапает нёбо и не приносит особой радости.
— Не показывай маме, а то потом она скажет, что на тебе плохо сидит платье, — советует она, поцеловав меня в щеку и найдя мне тележку для багажа. От нее пахнет ванилью и лимоном. Она всегда любила необычные ароматы, которые нельзя отнести к какой-либо конкретной категории. Этот — сладкий и заметный. Как она сама.
Я уже хочу поблагодарить ее, но она не дает мне шанса:
— Давай, идем скорее, я припарковалась вторым рядом, тетя Паола в машине. Вечно здесь, на вокзале, хаос.
А я и забыла, что Наполи Чентрале такой красивый. Все здание отреставрировали, теперь оно выглядит почти футуристично — в работе явно поучаствовала команда знаменитых иностранных архитекторов. Но несмотря на обновления, вокзал остался верен себе. Потому что не изменились люди. Его собственный микрокосмос всегда меня очаровывал: своего рода пристанище для старичков, уставших сидеть дома и выслушивать жалобы жен, и для «уличных мальчишек», как их называла моя мать.
Это место дарит надежду: на долгожданное возвращение, на воссоединение, на путешествие прочь от несчастливой жизни, от части себя — чтобы начать все сначала. Даже если билет в итоге не покупаешь, от самой мысли об этом все равно становится легче. В вокзалах, и особенно в вокзале Неаполя, есть жизнь, есть чувства. Люди приезжают и уезжают. Слышится смех и плач. Кто-то тащит гору чемоданов, кто-то путешествует налегке.
Мы выходим на пьяцца[15] Гарибальди, и меня тут же окатывает волной жара. Снаружи привычная неразбериха из людей, машин, скутеров и самокатов. Памятник Герою двух миров[16], который возвышается на площади, словно благословляет всех, кто приезжает сюда.
Аличе пробирается между кое-как припаркованными автомобилями и болтающимися прохожими, она привыкла не замечать препятствий и добиваться своего:
