Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш
Тот что-то прошептал ему на ухо, и храбрейший заботливо опустил его в позу Пьеты. Одной рукой он снял с груди рацию, торопливо прожал несколько вдавленных в корпус кнопок и заговорил:
– С вами на связи пятьдесят шестая, мы стоим ровно напротив вас. Будем считать, что это последний шанс. Мы готовы дать вам десять минут, если вы оставите позицию, оружие и сдадитесь. Если нет – через десять минут этого здания не будет, и вас не будет вместе с ним, – он говорил обречённым тоном, жёсткий наждак голоса скрёбся по ушам.
За словами пришло молчаливое шипение рации. Рыхлый отжал кнопку, и шипение прекратилось. Он выжидательно смотрел сквозь оконный проём. Через несколько секунд по стенам снова затрещали пули. Разочарованно выдохнул, снова нажал несколько кнопок и отрывисто выдал в радиоэфир:
– Лис, выходи на позицию. Роняйте кормушку.
В ногу Димы воткнулось что-то острое, он почувствовал, как мышцы наполняются чужеродной жидкостью. За несколько секунд пекущая боль отпустила, оставив на своём месте только по-чужому лежащую ногу, не реагирующую на внешние раздражители. В удивлении он подёргал себя за оголённое бедро. Кожа не подавала признаков жизни.
– Повезло тебе, один на миллион случай, считай.
Дима в непонимании бросил вопросительный взгляд. Рыхлый принялся объяснять:
– Тебе в задницу попали, малец, – рассмеялся он, – Пулевой канал – сантиметров пять, не больше. Считай, самую поверхность рассекло и вышло там же. Под таким-то углом – большая удача.
В адреналиновом замешательстве он больше всего переживал за порванные штаны. Мужчина поднял руку от перевязки, водружённой на входное отверстие, Дима перехватил и начал машинально придавливать его рукой к телу. Нервные окончания всё так же не реагировали.
– Минут через тридцать тебя отпустит, начнёт снова болеть. Главное – промой, наложи повязку. И с ходьбой тоже не особо усердствуй. Но жить будешь, даже вполне спокойно, – мужчина вдруг улыбнулся. – Правда, у тебя в заднице теперь на два внештатных отверстия больше, но это с кем не бывает.
Придерживая повязку, Дима одной рукой приподнялся и подполз ближе к дверному проёму. Бойцы равнодушно реагировали на непрестанный стук с внешней стороны. Вдали заслышался гул, в десяток секунд он стал всё ближе и ближе, пока Диме не начало казаться, что гул засел у него прямо в мозгах.
За ним – оглушительный грохот. За ним – тишина. За ней – тонкий, комариный звон. С левой стороны в здание напротив что-то прилетело. Яркая вспышка, за ней всклубился дым. Почти сразу с другой стороны образовалась другая. Когда дым начал рассеиваться, Дима увидел, что угловая стена верхних этажей превращена в крошку.
Следующих выстрелов он практически не слышал, мешал непрекращающийся писк, их он только видел. Через несколько минут здание подкосилось и рухнуло под своим весом, похоронив всё окружающее в серой пыли.
xxv
Уж не знаю, сколько я проспал. Ребята говорят, что двое суток, не меньше. На исходе первого дня они уже всерьёз испугались, что я окочурился, на этот раз, как говорится, далеко и надолго. Меня так просто не убьёшь, как оказалось. Помню, что мне снились сны. Помню, как во сне огромные рыбы плавали в бесконечной, большой синей пустоте.
Но один сон я помню отчетливее всего.
Я плыву по бесконечной реке, вглядываясь в её непроглядное полотно. На нём не видно отражений, но я вижу, как от лодки расходятся волны ровным фрактальным строем. Вёсел у меня нет, лодкой правит другой человек. Он с головы до ног закутан в пурпурный саван. Забавно: раньше считалось, что пурпур – цвет королей. Можно ли считать, что меня куда-то вёз король? Когда он поворачивается, чтобы проверить, жив ли я, всё ли ещё я на месте, я вижу, как на отсутствующем, буквально отсутствующем лице светятся две прорези леденисто-голубых глаз.
Наконец, мы куда-то приплываем, и я схожу на берег. Делаю несколько шагов, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, будет ли меня ждать мой извозчик, но вижу, что он уже успел отплыть назад на добрый десяток километров и теперь смотрит на меня своей вытянутой к небу спиной. Земля мягкая, рыхлая, я проваливаюсь в неё почти по щиколотки, как рассыпчатый бисквит, крошащийся в руках. Она глубоко чёрная и, поднимая ногу, я вижу, что стопы мои зачернены.
Город поглощён праздником, это мой город, я это знаю, но в этом городе меня уже не узнают. Я трогаю грудь под плащом, чтобы удостовериться, что мой Т-образный шрам всё ещё на месте, знаю, знаю, что меня по нему опознают. Я прохожу мимо толп людей, мимо блюющего клоуна во фригийском колпаке, мимо статных расписных красавиц и златоликих мужей с серебряными телами. Им всем до меня нет дела.
Действо, происходящее на площади, меньше всего напоминало похороны, но праздником всё же были именно они. Больше это было похоже на какую-то мрачную ярмарку, подслащенную мерным боем жестяных барабанов. Вместе с барабанами звенят тут и там маленькие колокольчики, которые скорбящие цепляли к поясам. Тёмные одутловатые лица смотрят по сторонам кто с безразличием, а кто – со сдержанным смешком в глазах, чьи-то же глаза уже давно, здорово смазанные хмелем, смотрят одновременно на всё и ни на что.
Взор же покойника, лежащего на чём-то вроде паланкина из резного дерева, хоть и скрывается под веками, а всё равно уходит далеко-далеко в небеса. Он кажется здесь неестественным, нездешним – ему впору бы плясать с остальными, драть горло пением на непонятном языке, а он лежит. Процессия или гурьба, скорее, медленно и уверенно отдаляется, оставляя за собой уже отравленных празднеством людей, а её шум растворяется в базарных пересудах.
За мной хвостом увязалась собака, она лает мне вслед, как будто узнавая. Я подаю ей руку и чувствую, как она облизывает мою ладонь. Ноги тяжелеют, увязая глубже в земле. В моей руке появляется посох, и я, опираясь на него, бреду дальше. Сквозь толпы людей я прохожу через рынок и заполненный учёными мужами форум.
В конце города, на отшибистом холме, высится мой дом.
Город поглощён праздником, и мой дом не исключение. Пирующие груды людей лениво свалены на пол, они едят и пьют, не оборачиваясь в мою сторону. В дальнем углу залы я вижу, как ко мне спиной стоят мои родители. Я пытаюсь до них докричаться, но понимаю, что из горла не выливается ни звука, ни слова; я снова кричу, вижу, как поворачивает голову моя мать, и…
Барабаны забили отбой. Вольница. Наступила вольница, хотя бы на короткий мир. За те дни, что я спал, последние
