Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш
Сколько их там, сотни, тысячи? Это мне рассказали мёртвые. Их становится слышно всё громче, но теперь это стало похоже на тиннитус – постоянный, равномерный гул, в котором всё сложнее вычленить отдельные голоса.
Дима идёт на поправку, насколько я знаю, он уже даже спокойно может ходить. Все остальные над ним подшучивают, и судить их здесь не за что – он и вправду попал в достаточно забавную ситуацию. Но шутят по-доброму, даже Артём сумел сбросить свою маску презрения к нему и как будто проникся теплом.
Артём иногда оставался со мной, когда остальные уходили. Сквозь сон я слышал, как он говорит. Не вспоминается, что конкретно он говорил. Хорошо помню, что он часто плакал. Таким я его никогда не видел. Или не слышал.
Временами я вспоминаю все те годы, которые провёл вдалеке от своего родного дома. Справедливости ради, покинул я его не по своей воле. Ладно, когда-нибудь я это обязательно расскажу. У нас ещё точно будет время, как минимум на один мой последний рассказ.
Возникает только такое странное, гложущее душу чувство, как будто все остальные знают немного больше, чем я. Жизнь для них не кажется таким ужасающе непонятным явлением, как для меня. Как будто всем в школе объяснили какие-то правила, а я в этой школе – как второгодник. Запиши домашнее задание.
Высчитать маржинальность прохладного майского ветра, гуляющего по тесным, стоптанным южным улочкам. Рассчитать коэффициент преломления нависающего низко-низко над пушащимися ковылём степями солнца в её глазах. Описать исторические предпосылки её эхолалических утренних хоралов за завтраком (привести не менее трёх примеров). Прожить достойную жизнь. Раскрыть скобки, закрыть рот и достойно принимать происходящее. Описать среднюю конверсию для каждого случайного трения тебя босой ногой о её пробково-кожаные сандалетки, в смущении и подрагивании уголков губ. Сдать в письменной форме (оформление по ГОСТ 7.32-2017) до среды. И не забудь отдать рыжую купюру на стол для экзаменационной комиссии.
Сознание порождает один из старых стихов, который я когда-то написал.
По лету – бинт, спиртяга, йод,
Ворс одеяла на опушке,
Подёрнут ряской дикий брод,
И звери прячутся в однушке.
Щекочет рёбра сухоцвет,
И волосы цветов соломы
Ольхи и мёда шлют привет
Шептаньем смски по салону.
По осени раздастся гром,
Топтать ногой сухие грядки,
В дурном припадке за столом
Собой плеваться без оглядки.
Надёрнут стены кирпича
Кислотной влаги поволоку,
И знаешь – эшафот дощат,
Скрипуч и вязок, только толку
Взрываться толом по зиме,
Втыкаться в толкотню базаров
И растворяться в толчее
Медвежьих шапок и оскалов.
И, обернувшись не собой,
В сугробе рыскать свою шкуру,
Фырча, стучать по мостовой
Босой ногой, ведь пропил сдуру
Башмак к весне, но вот и ноги
Волочишь проще, даже вой
Звучит не так и одиноко.
Капель и стыд, и гам, и зной
Звенят прогалинам постылым.
И, врезав когти в чернозём,
Вперёд ты наподдашь настырно.
И отойдёшь в лазури зёв,
Се человек, не пасынком, но сыном.
Сквозь сон я чувствую, как кто-то треплет меня за волосы:
– Саш, пора просыпаться. Мы вроде как нашли тот дом, о котором ты говорил. Это же твой дом, верно? Я не знаю, что там с ним конкретно, там какие-то жуткие вещи творились. Но мне сказали, что там недалеко есть собор, там все местные жители прятались. Дай бог, там мы найдём твоих родителей. Ты же этого хотел, верно?
Я открываю глаза.
глава двадцать шестая
Город похож на выцветшую чёрно-белую фотографию. Всё потянуто дымкой, как от майских костров. Как будто развели огромную демонстрацию, несносимо гигантский непрекращающийся праздник. Всё перевернулось вверх дном. Такой коллективный День Нептуна. В разрушенном городе есть две константы – константа движения и константа стабильности.
Константа движения: город официально объявлен освобождённым. Люди высыпаются на улицы, выдернутые из подвального плена. Двигаются они по большей части бесцельно, как единственная стрелка, оставленная в часовом механизме, когда оставшиеся детали уже убрали. Из жизни была убрана её законная упорядоченность, но организм по инерции выполняет базовые действия. В конце концов, какой смысл в секундной стрелке, если в часах не осталось ни минутной, ни часовой? Механизм показывает обезличенный отрезок времени, не привязанный ни к чему. Раз за разом, цикл за циклом. Тик. Так. Тик. Так. Просто представь, завтра война – а на неё никто не пришёл. Здесь совсем наоборот – война только что закончилась, но все присутствующие всё ещё живут внутри неё. Кто-то достал скрипку, начал играть. Что это, Вивальди? А, нет, это вариация на тему Шуберта. Мерцающий в толще ночного леса огонёк.
Двое мужчин неопределённо-интеллигентного вида прогулочным шагом шли по улице и небрежно курили, переговариваясь. У одного – забинтованная голова с расплывающимся бурым пятном под повязкой, кожаный портфель под мышкой. У другого отросшая неуклюжая борода и несуразный берет пыльно-чёрного цвета. Они о чём-то переговаривались, но по глазам видно, что каждый думал о своём. Говорили, вроде как, о деонтологической этике и этике ситуационализма. Какое чудесное поле для дискуссий.
Константа стабильности: у пыльного бронеавтомобиля скопом собрались несколько солдат. У кого-то на лице видно ленивое напряжение, у других блаженное спокойствие, как будто после долгого напряжения наконец-то спокойно выдыхаешь. Они переругиваются между собой, обсуждают насущные вопросы. Некоторые двойками прогуливаются по улице, деловито озираясь на мимопроходящих. Оружие приспущено чуть ниже положенного, как будто страх уже закончился. На фоне звучат перезвоны автоматных очередей, редкие хлопки где-то в отдалении, где-то совсем далеко.
Двухдневный сон как будто воскресил Шарапу – ноги и руки стали более податливыми, отзывчивыми, он шёл, ни на кого не опираясь, без чьей-либо поддержки. И лицо вернулось к той же гримасничающей улыбке, к которой оно так привыкло.
Дима прихрамывает на одну ногу, но совсем незаметно. Рана ещё будет довольно долго заживать, сказали ему, главное – ухаживать, менять повязки, промывать. И нельзя спать на одном боку какое-то время. Обидно. На левом боку спать ему нравится больше всего. Сложно сказать, какое чувство в нём сейчас преобладает. Он немного расправил плечи и грудь, начал дышать в полный объём лёгких. Привычная тяжесть в желудке куда-то делась. И шёл он ровно и
