Не место. Роман - Наташа Гринь

детей, тянущих носики к распустившимся розам в саду Пале-Рояль, бездомного, купающегося в фонтане на плас Монж (в тот день было чудовищно жарко), монахини, пересекающей пустую авеню зимней набережной, молочные ножки школьниц, затянутые в черные гольфы, мальчика, только-только спрыгнувшего с дерева в Булонском лесу, мои автопортреты в городских зеркалах, венецианские трусики, сушащиеся рядком на веревке, несколько пейзажей или почти пейзажей, вроде брошенной на пригородной железнодорожной станции стопки книг о здоровье зубов. Какие-то снимки он держал перед глазами дольше других, остановившаяся прямо у входа в метро Конкорд женщина в черных туфлях, пойманная мной по колено, кажется, очень ему понравилась, потрясающе, снято словно в 1960‑х, сказал он. Вот этот кадр, где человек читает в стволе дерева, он бы даже купил, настоящий выставочный снимок, даже не верится, что один из первых. Нет, он, как сказать, просто фотограф-любитель, просто интересуется этим делом, ничего серьезного, это его друг Брюно, вот кто по-настоящему увлекался художественной съемкой, он его и привлек, они долго вместе работали как оператор и режиссер на телевидении, но несколько лет назад он умер, лейкемия. Человек и я помолчали. А, да вы что, это здесь было снято? Ну конечно, теперь он узнает это дерево перед старым дворцом, где любят полазить дети. Он часто выгуливает здесь Кнута, Кнут – это его пес, веймаранер, но не замечал там чтецов. Кстати, сейчас там располагается парижская Обсерватория, в старом дворце.

Конечно, я знала, ведь я тоже довольно часто здесь бываю, пусть и по другим, не собачье-прогулочным причинам. Он спросил меня, вы местная? И я ответила, нет, я русская. Впервые за наш разговор он улыбнулся и сказал, что имел в виду не национальность, а из Медона ли я, но зато теперь не придется спрашивать, и он почти угадал, думал, что я из Чехии. Если хотите, приходите к нам в фотоклуб, тут, в Медоне, мы встречаемся по пятницам. Хоть он существует довольно давно, но еще ни разу у них не было молодой женщины с такой мощной камерой. Только на Rolleiflex снимаете?

Я показала ему снимки, сделанные на другие аналоговые камеры, включая советские аппараты и совсем простой из первых средних форматов Kodak Brownie, на который много снимали дети последнего русского императора, преимущественно – великая княжна Анастасия, она любила автопортреты, как сказали бы сейчас, делать селфи, и надо признать, получалось у нее замечательно, даже без опоры. Единственное неудобство, что пленка в этой камере быстро кончается и нужно подрезать саму бобину до формата 620, но это уже мелочи, ведь все дело в самом процессе: ты из современности делаешь снимок на камеру начала прошлого века, невообразимо. Происходит как бы такой своеобразный прыжок в прошлое, и по фотографиям, которые в итоге выходят, это видно: видите, вот на этом снимке, я тут на кладбище Тье, у могилы одного человека, и вокруг эта седая дымка, которую дают только вот такие забытые всеми камеры. Два кадра наложились друг на друга, я и какая-то станция парижского метро, уже не помню, в тот день я снимала на Brownie впервые, но так даже красивее. Ощущение, что будто бы я – призрак, фотографируюсь у собственной могилы. Здесь я будто не я, смотрю на этот снимок, и знаете, так бывает иногда, что не узнаешь себя в зеркале, – с этим кадром ровно так. Будто ты был в долгом-долгом путешествии и потом одним днем вернулся домой, где уже забыл, как именно стоит мебель и разложены вещи. Он понимал, о чем я, с ним тоже такое случалось, больше по молодости, но, когда приходит старость, начинаешь во всем обращать внимание на совсем другие вещи, фотография и кино – не исключение. В любом случае он ждет меня в их клубе, он единственный в Медоне, так что я без труда найду контакты. Если мне интересно, он может дать телефон одной его знакомой, Валери, в Париже она занимается выставками работ женщин-фотографов, она очень ценит средний формат и иногда бывает на встречах. И есть еще один член их клуба, который уж точно меня заинтересует, – мужчина, который дружил с самим Адольфо Камински, да-да, действительно, все так. Вы знаете, что он недавно умер, в начале года? Ему было девяносто семь. Кстати, насколько я помню, он тоже из России, как и вы, русский еврей. Поразительный человек, художественная мастерская как прикрытие для изготовления фальшивых документов для евреев, а фотография – как способ заработка. Вы же читали книгу его дочери? Нет? Прочтите, думаю, вам понравится.

Тут мужчина еще раз оглянулся, громко свистнул в сторону дворца, скрытого отсюда обилием мокрой зелени, и через пару секунд, как в сказке, откуда-то взялся его пес, серо-землистый и светлоглазый, почему-то вызвавший у меня ассоциацию с Августом Зандером, чем я и поделилась с незнакомцем. Он добродушно усмехнулся, сказав, что это все глаз фотографа, и представил меня собаке, не спросив моего имени и не сказав своего, за что я была ему благодарна. То есть имя пса Кнут… как Кнут Гамсун? Верно. И наверняка его любимый роман – «Голод»? Мужчина смеется, я глажу собаку.

Я чувствую, что говорить нам больше не о чем, подходит минута конца – этого случайного и ни к чему не обязывающего разговора, стиль, который мне до сих пор сложно здесь дается, но юмор помогает. Горюющий по кому-то мелкий дождь прибивает к земле последние ниточки, связывающие нас как собеседников, по капле на разрыв, каждый уже начинает мельком смотреть по сторонам, все так же пустым и бездвижным, обвивающим этот таинственный, почти сновиденный парк, где так приятно проводить время в одиночестве и, конечно, изучать панораму города. Если бы я хотела, то могла бы, наверное, еще как-то продлить беседу, немного поговорить о Франции глазами иностранца или поделиться идеей того, что незнакомое место, как человека, лучше изучать со спины, в том числе и поэтому я часто здесь бываю. В процессе привыкания важно быть незаметным, сказала бы я, помимо прочего фотография учит именно этому, не так ли, а самое выгодное место для тех, кто по какой-то причине прячется, скрывается от взглядов, настраивая свой, – это вершины, откуда открываются виды и перспективы, этому меня научил Урал. Город, для глядящего с горы, – это звезды, может быть, добавила бы я цитату из поэта, а с этой горы, куда ни глянь, и внизу, и вверху, и даже в плоскости – здесь везде звезды. Не потому ли именно этот городок упоминается у наверняка известного ему (но по другой книге) писателя, который думал, среди прочих вариантов, начать так продолжение своего «Дара», чтобы уже знакомые читателю герои, Федор Годунов-Чердынцев, добившийся успеха прозой, а не стихами, и его возлюбленная Зина Мерц, постаревшие на пятнадцать лет, переехали в Париж, где наняли однокомнатную квартирку. И вот, фланируя как-то по улицам, Федор, отправивший жену отдыхать на Лазурный Берег, знакомится с проституткой по имени Ивонн, она дочь садовника и живет где-то здесь, в Медоне, стало быть, легко могла встречать и поэта – не на рынке, так в поезде, следующем в столицу до вокзала Монпарнас или обратно. Намеренно ли играя в дурачка или брякнув наобум, но Федор представляется Иваном, они встречаются дважды, договариваются о третьем свидании, но он на него не приходит – прыгает в машину и едет на юг к жене, по пути представляя, как поглядывающая на часы Ивонн ждет его на условленном перекрестке. Пройдет год, и в один из тех дней, когда, по ее словам, осевшим в его памяти, она