Мертвый аул - Анна Былинова
По приезду домой, увидев Светку на крыльце, я ужаснулась. Ее лицо стало, словно безжизненная серая маска. Она бросилась к нам и, обнимая, зашептала так, чтобы никто не слышал:
«Слава богу, что вы приехали! Наконец – то! Я чуть с ума не сошла…» На крыльце показались отец, тетя Тоня, дядя Толя. Отец подошел к нам, обнял нас по очереди. В глазах застыли слезы, седая голова дрожала. Худой и согбенный он казался ребенком. Тетя Тоня упала на руки дочери Наташке и тихонько заплакала. Глаза дяди Толи бессмысленно лупились на нас – выпил, причем изрядно. Да и отец, по-моему, тоже не трезв.
И вдруг я настолько четко ощутила, что мамы больше нет. Словно все эти дни мы играли в какую-то игру, проходили какое-то странное испытание, после которого обязательно нам должны были сказать: «Молодцы! Вот ваша мама – живая и здоровая! Вот ваш приз!». И мама бы вышла к нам, обняла бы нас. Но никто не сказал, что это была всего лишь игра. Никто не разуверил.
Я вошла в дом, прошла по комнатам и легла на кровать в своей спальне. У меня было ощущение, что мой мозг перетянула невидимая нить, которая могла порваться в любую секунду, и тогда бы я сошла с ума.
Я лежала, накрывшись покрывалом и стараясь не шевелиться, потому что нить настолько сильно перетянула мой мозг, что могла порваться от любого неосторожного движения.
На беленной известью стене я изучала расшитый Светкой кумалан*. Волк на этом кумалане, наполовину из бисера и наполовину из меха, взирал на меня со стены с укором, словно говоря: «Чего лежишь? Иди, чаем пои людей: проголодались, поди, после работы!».
«Не могу, – посылала я мысленные сигналы волку: – у меня в голове нерв натянулся, боюсь, если встану – порвется». Я показала рукой волку как нить перетянула мне мозг.
«Хм, – хмыкнул бездушный волк, – все равно вставай, надо гроб готовить, тело омывать, одевать. А ты разлеглась тут, что люди подумают?»
Я показала ему язык: «Какое мне теперь дело, что люди подумают? Пусть что хотят, то и думают». Волк, не мигая, таращился на меня и я, чтобы не видеть его, закрыла глаза.
Не знаю, сколько я так пролежала, но очнулась только, когда на кровать села тетя Тоня, положила мне на плечо руку и заговорила:
– Ты че, моя-то, совсем белая стала! Ни-че, ни-че. Все закончилось. Все сделали. Сказали, что вроде, как инсульт случился.
– Инсульт?
–Ага, – кивнула тетка, – Ну этот, эксперт сказал, что это предварительно… А экспертиза будет через неделю готова, там точно скажут…
Теткина тяжелая рука лежала на моем плече, а я мысленно повторяла: «Только без резких движений. Только не дерни меня, а то нитка порвется».
– Бедненькая моя-то, ну куда ее черт понес? Зачем она туда пошла? Почему одна-то оказалась? Ни-че не понимаю… Ну что теперь поделать. Главное, что нашли хоть. Теперь похоронить по-человечески можно… – рассуждала вслух тетка.
***
«Главное-нашли».
***
Я скосила на нее глаза. Она смотрела сквозь стену, словно хотела увидеть что-то такое, что могло бы дать ответы на все ее вопросы и быстрым движением руки смахивала навернувшиеся слезы. На ее сером, отливающем желтизной лице лежала печать скорби.
– Тетя Тоня, а можно я потом у вас в бане помоюсь?..
***
Тетя Тоня все же подняла меня с кровати, объяснив, что нужно готовиться к похоронам. Я осторожно встала, с опаской потрогала голову и вышла на кухню. Тетка ушла к остальным, а я взглянула на свое отражение в зеркале стенного шкафа и с трудом узнала себя. Не то, чтобы я сильно изменилась, но что-то было не так, словно из отражения на меня смотрела другая девушка. Глаза мои, хоть и ввалились немного и болезненно блестят. Мой маленький нос, который мама любила резко тронуть пальцем при этом сказать: «Пи-и-п». Сильно заострились скулы, губы запеклись. Вроде бы все это мое, но… Лицо, в целом, чужое. Я подошла к умывальнику и ополоснулась холодной водой. Затем вытерлась и снова взглянула в зеркало. Не-а, все равно не я. Повесив синее полотенце, «не я» вышла в двор и сразу же вернулась в дом. В шоковом состоянии видимо все позабыли о том, что надо занавесить зеркало. Я порылась в бельевом шкафу, не обнаружив ничего черного, я взяла какую-то светлую простыню и накинула на зеркало.
Везде были люди – в избе, в доме, на улице. Постоянно кто-то что-то спрашивал, что-то требовали посмотреть, решить. К концу дня я чувствовала себя механическим роботом, который двигался только потому, что надо двигаться – заведено программой. В какой-то момент я без сил опустилась на крыльцо дома и посмотрела вокруг.
Отец, как призрак, бродил по двору, уронив лохматую седую голову на грудь. У бани сидели соседка – бабка Гэрэлма, тетя Тоня и дядя Толя. Рядом стояли и курили еще две деревенские женщины, помогающие нам с подготовкой к похоронам. Тетя Тоня походила на маленького воробушка рядом с грузной Гэрэлмой. Я смотрела на тетку, дядьку и отца и внутри меня поднималась волна злости на них. Почему они вообще все здесь на этом маленьком клочке земли? Видели ли вообще что-то другое, кроме этой опустевшей деревни, окруженной дремучими лесами? Вот и мама, лежит сейчас там, в гробу, и ничего она в жизни по-настоящему хорошего-то и не видела. Прожила всю жизнь здесь, здесь и умерла. Так темно мне стало от этих мыслей. Грудь обожгло острой жалостью к ней и заодно к этим разнесчастным убеленным сединой людям, походившим своим растерянным видом на детей.
Взгляд отца бесцельно «полз» по редким травинкам, маленьким щепочкам на земле, скользил по ровно уложенной поленнице, забору, грядкам, на которых торчала кудряво ботва моркови, красноватые стебли свеклы, неуклюже развалившаяся капуста. На глаза ему попались клумбы с высаженными мамой ирисами, пионами и лилиями. Отец наклонился к клумбе и потрогал землю. Сухая. Тут же он заприметил жестяную лейку, которой мама поливала грядки. Взял ее и пошел к бочке. Наполнив до краев лейку, он принялся поливать цветы. Светка из избушки увидела его, подошла и хотела забрать лейку:
– Папа, давай я сама полью.
Отец не отдал:
– Нет. Их надо осторожно поливать, чтобы стебли не сломались. Мамуля их аккуратно поливала. Я видел, как она поливает, ты не видела.
Светка предложила нам с Ленкой сходить на Известку за маминой курткой: – «Пойдемте, проветримся хоть
