Мертвый аул - Анна Былинова
Это правда. Отец уже долгое время не выезжал из деревни, а про город всегда говорил: «Каменные джунгли». Даже, когда вопрос касался его здоровья, он наотрез отказывался ехать на обследование в районный центр.
Завернувшись в куртку, я почувствовала себя словно в защитном коконе и потихоньку успокаивалась. Нить в голове словно ослабла. В сердце хлынула горячая волна боли, точившая сердце с того момента, как я получила известие о смерти мамы. И в этой маминой куртке моя боль стала особенно острой и в то же время, вот странно, теплой и даже родной. Мне хотелось раствориться в ней, настрадаться и ни о чем больше не думать, как о ней.
Некоторое время мы шли молча. Когда дошли до деревни, Светка призналась:
– Я боялась, что мы ее не найдем. Молилась всем богам: «Отдайте нам ее. Если мертвая, отдайте, чтобы похоронить по-человечески», значит, все равно нас слышат и отдали маму.
Ленка кивнула, соглашаясь с сестрой:
– Да, слава богу, что нашли, а то так можно с ума сойти…
Мы задержались возле жердяного двора. Деревню обступал лес и отрезали от всего мира две прибывшие от дождей реки. Казалось, что дальше нее заглянуть невозможно, и даже невозможно представить, что сейчас делается на огромной земле. Нас сомкнуло тут цепью гор, как пленников и узников.
***
Черной безлунной ночью в избе светились оба окна, там деревенские женщины рубили салаты на поминки, болтали, то вспоминая чьи-то похороны, то свадьбы. В сенях возле печки сидели мужики, те, кто копал могилу и участвовал в транспортировке тела. Там же был отец, дядя Толя и Сема. Мужики доставали бутылку из буфета, разливали в рюмки и прятали бутылку обратно; пили, разговаривали. А в доме в гробу лежала мама. Я не пошла к ней. Наотрез отказалась видеть ее мертвое лицо. Зная о своей хорошей зрительной памяти, я не хотела запоминать его мертвым.
Студень из слез сидел в груди и мучил меня. Почему я за все эти дни так и не смогла заплакать? Может быть, если бы поплакала, мне бы тогда стало легче? Я бродила по двору, не зная, куда приткнуться, где найти уголок, где никто бы меня не потревожил, куда бы я отнесла свое горе.
С этой целью я пошла на задний двор и за избой услышала собачий скул. Берта с Каштанкой. Их завязали на заднем дворе, чтобы, не дай бог, не накинулись на людей. Я подошла к ним, слыша в темноте, как они зашевелились, почувствовав меня. Нащупала теплую собачью холку. Крупная. Это Берта. Затем рядом вторую – поуже, Каштанкину. Села между ними на землю и обняла собак. Горячо и шершаво, как скребком, собаки стали вылизывать мои руки и щеки.
Тихонько поскуливая, они жались ко мне. И тут что – то произошло. Студень из невыплаканных слез вздрогнул, как от взрыва, и разлился по всей груди, больно ударил в горло, защипал глаза. И слезы, наконец, потекли. Сначала я поскуливала как собака, затем завыла как волк. Берта и Каштанка начали мне тихонько подвывать, а затем завыли во весь свой собачий голос. Мы сидели втроем в кромешной тьме и выли от горя в безлунное небо. Выли так, что мужики скорбно замолчали в сенях, а женщины в избе, как потом мне рассказали, принялись испуганно перекрещиваться. Выли так, что сначала на соседнем дворе завыла соседская собака, а затем и другие собаки на нашей улице подхватили этот вой, этот древний плач тоски и отчаяния, который понятен и человеку, и животному. Потом на задний двор прибежали отец, Светка и Ленка и от страха принялись тормошить меня и куда – то тянуть…
15 августа.
Хоронили маму на следующий день. Гроб вынесли во двор и поставили на стулья. Лицо покойницы предупредительно скрыли белой вуалью. Мы подошли по очереди к гробу и, положив руки на саван, на мамины ноги в туфлях, прощались. Ленка тихонько подвывала, Светка гладила сестру по плечу. Тетя Тоня подошла к гробу и, гладя рукой саван, приговаривала ласковым голосом, словно успокаивая покойницу: «Бедненькая моя-то… Ну ничего, рядом с отцом тебя положим и с сыночком моим… Не одна там будешь лежать». Подходили сельчане. Со скорбными лицами они прикасались к ступням мамы и отходили. Отец стоял у изголовья и весь дрожал, силясь удержать слезы.
После прощания, гроб закрыли крышкой и погрузили в кузов ЗИЛа. Мы расселись вокруг него и всю дорогу держались за красную крышку. Ехали вкруг деревни, так как после дождей наша улица была затоплена, и мы опасались застрять в какой-нибудь луже. Но так лучше: я думала о том, что мама последний раз может «посмотреть» на деревню, где прожила всю жизнь.
Мы медленно двигались по неровной дороге, а я смотрела на поля за деревней, за застывшие вдалеке леса, на жмущиеся друг ко другу волнистые горы. Я почти физически ощущала, что душа мамы стояла за моим плечом и смотрела на все это вместе со мной. И ее печальная любовь к этому унылому пейзажу, к этим низеньким соснам и лиственницам, к вековым тополям за Витимом и маленьким березкам на горе Цыганке, теплом ложилась на мои плечи, проходила через сердце и омывала душу. Я чувствовала, как она прощается со своей землей…
***
На следующий день мы пошли на кладбище, навестить ее. Тихий кладбищенский лес бережно охраняет сон навсегда усопших, смотрит на пришедших живых и иногда в ветвях его деревьев, зашумит ветер, словно это сам лес предупреждает: «Тише тут…». Солнце падает на черные плиты, на деревянные кресты, на фотографии, лица на которых навсегда застыли в счастливой улыбке.
Мы шли по узкой дорожке деревенского кладбища. Я и мой отец Дмитрий впереди. Позади мои младшие сестра Света и Лена, еще дальше дядя Толя, тетя Тоня и их дочь Наташа.
Мамина могила в конце кладбища. Мне кажется, что это удачное место – никто ее там не потревожит. Тихо и спокойно ей там лежать. Еще издалека я приметила зеленые венки с черными лентами поперек, искусственные цветочки, прикрывающие черную, еще свежую землю. И вот что – то там алеет на середине холма, горит ярко и насыщенно, словно костер, выделяясь среди неживых цветов. Мы с отцом первые подошли к могиле. У отца тут же
