Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
Яков был удивлен тем, что увидел на Ильиной заимке сегодня. Еще издали он почувствовал какую-то перемену на заимке: чем-то непохожей показалась ему изба с односкатной крышей, что-то было не так, и только Яков не мог понять – что именно? Вблизи он сразу все понял: кто-то выставил в избе рамы; они хоть и без стекол, но придавали более уютный вид, а сейчас изба казалась ограбленной.
Яков зашел в избу. На него пахнуло затхлым, нежилым духом, глиной и кирпичом – от размокшей и полуразвалившейся плиты…
Он вышел из избы, не найдя там никаких особенных следов, не считая того, что на оконных переплетах увидел свежие коричневато-белые царапины: кто-то вынул рамы недавно.
Таких маленьких рам в домах на Белой пади теперь не было, и Яков подумал: кто-то взял рамы для стайки или бани. Он прикинул, кто из белопадцев мог взять рамы, и, точно не зная кто, ругнул сразу всех.
Потом на Ильинке побывал Дементий. Он разглядел: нары не так чтобы грязные, даже, можно сказать, чистые; на полу, напротив изголовья, если хорошо приглядеться, папиросный пепел, а в ногах на нарах кусочки грязи – кто-то лежал и курил! И нигде ни одного окурка не брошено, вот что интересно! Куда, спрашивается, девались окурки? Не в карман же тот, кто курил, складывал? А если в карман, то зачем? Кому понадобилось отдыхать, а может, и спать ночью на заимке?
Перед тем как зайти к учителю, Яков встретился на Ушканке с бригадиром, возвращавшимся на своем Воронке с Харгантуйских полей. Дороги за Длинным мостиком плохие, и бригадир ездил по корням и ямкам, а кое-где и по болоту не на мотоцикле, а на ходке или верхом. Сегодня он ехал с полей на ходке, и Яков, пока они стояли на Харгантуйской дороге, любовался сбруей на Воронке, которую бригадир выменял в прошлом году у цыган.
Не замечая нетерпения Воронка, не желавшего стоять на месте, бригадир говорил с Яковом, время от времени молча натягивая новенькие ременные вожжи. Каждая медная бляшка на Воронке – крестики, кружочки, звездочки – были натерты до блеска, от многочисленных солнц на шлее и уздечке рябило в глазах.
Похвалив Воронка и в особенности цыганскую сбрую, Яков спросил у бригадира (в это время бригадир старательно счищал грязь с копыт Воронка), не давал ли он кому-нибудь из колхозников задание сменить в избе на Ильинке старые рамы.
– Зачем их менять, – ответил бригадир после того, как закончил счищать грязь с переднего копыта Воронка. – Пускай Игнат застеклит, и они еще пять лет простоят!
– Рамы утащил кто-то, – сказал Яков.
– Как утащил? – не понял Михаил. – Вчера рамы были, своими глазами видел.
– Значит, кто-то утащил после того, как ты уехал. Сегодня с утра их уже не было.
Оглядывая молчаливый лес, в котором не слышно было ни одной птицы, Яков сделал решительное и глубокомысленное лицо, как будто речь шла не о трех рамах, а о трех тысячах, которые они только что потеряли с бригадиром в лесу, и он не знал, в какой стороне их искать.
– Совсем нет рам? – переспросил Михаил.
– Я на сарай заглянул, по кустам проехал посмотрел, по лесу около дороги – нигде не видно. Куда они девались…
– Кому они нужны, – не дослушав Якова, сказал бригадир. – Это точно баловался кто-нибудь. Ну, возьмусь я за этих ушканских! – начал сердиться бригадир, но тут же раздумался. – А может, Игнат без моей команды решил новые рамы вставить? Так нет, когда ему: с утра до вечера на овощехранилище, там работы еще на неделю хватит. Я ему про избу ничего не говорил…
– Вот и я думаю, – сказал Яков.
– Ну, дела! – Бригадир неожиданно засмеялся. – Что ни день, то новость! Вчера Ковалев поймал меня на раскомандировке и давай жаловаться:
«Ищи, – говорит, – другого сторожа».
«В чем дело?» – спрашиваю.
«Заболел».
«Что-то, – говорю, – не видно, что-то не похоже, чтобы ты заболел».
«Что я, – говорит, – должен лежать перед тобой? У меня в груди что-то ломит».
Я ему отвечаю:
«Это у тебя, дед, от страху».
«От какого, – говорит, – такого страху? Я сроду никого не боялся!»
Смотрю, куда у деда болезнь девалась: раскричался, раздухарился… Я на попятную пошел, дед – на меня:
«Отвечай, – говорит, – где и кого я боялся? Я месяц выходил из окружения! Имею благодарность от самого маршала Малиновского!»
Ну, я и сказал:
«Позавчера доярки никак не могли до тебя достучаться – закрылся в красном уголке! В окно заглянули, а ты спишь с ружьем в обнимку!»
«Задремал перед утром. Посиди-ка да походи вокруг фермы ночь не спавши!»
«А я, дед, слышал, что ты не вокруг фермы ходишь, а возле красного уголка!»
Дед насторожился:
«А кого мне бояться?»
«Ну, этого, – говорю, – который ходит».
«А ты, – говорит, – его хоть раз видел? Нет? И я не видел».
Я деду вопросик:
«Чего же ты закрываться стал?»
Дед отвечает:
«Надо часок утром придремнуть. Дома спать некогда, да и ребятишки не дадут».
«Неужели ты, дед, за ночь на ферме не высыпаешься? Неужели тебе ночи не хватает?»
«Раньше хватало. Два-три раза прогуляюсь по ферме, сделаю проверку, чтоб корова какая не залезла куда и не задушилась, – и на боковую!»
«А сейчас?»
Тут дед и признался начистоту:
«А кто его, думаю, знает: вдруг зайдет ко мне? Вот и сижу ночь, и хожу – и по ферме, и за фермой. А ну, как возьмет да подожгет! Что тогда?»
«Будешь, – говорю, – спать, дед, он тебе, этот мужик, ночью твои гвардейские усы опалит!» Все хохочут, а деду понравилось, что я его усы гвардейскими называю. Я помню, он после войны долго гвардейский значок носил! Ну, дед уже не одному мне, а всем отвечает:
«Вот и не сплю, а иначе какой же я гвардеец!»
«Будешь сторожить?» – спрашиваю.
«Буду, – говорит, – а куда денисся!» Беда мне с этими стариками! И смех, и грех! А Дементий, что толкует про избу на заимке? – спросил бригадир у Якова. – Он старый охотник, от него ничто не ускользнет.
– Дементий мало говорит, он сейчас молчком смотрит, – ответил Яков.
Бригадир понял, что имел в виду Яков, и засмеялся совсем по-мальчишески и беззлобно.
– Ну да, его участковый погонял, он теперь долго будет оглядываться! Как думаешь, – спросил Михаил, – зачем он стрелял у Лоховых?
– Это надо с Василием Емельяновичем поговорить, – уклончиво ответил Яков. – На то
