Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

– Мне нужно это обдумать, – сказала она Грейси.

Хейзел сунула телефон в ящик с нижним бельем и заползла обратно в кровать, впервые за долгие месяцы позволив себе расплакаться, содрогаясь в долгих, громких и безобразных всхлипах.

38. Гора

В старшей школе Ривербурга наступил День горы – ежегодное мероприятие, которое проводилось в конце весны: уроки отменяли, а старшеклассников отправляли автобусами в Государственный парк Камден-Хиллз. Теоретически день обещал быть замечательным: всяко лучше, чем сидеть в школе и бездельничать, поскольку преподаватели Хейзел практически прекратили вести занятия после сдачи предварительных экзаменов на прошлой неделе. Идеальная погода, прекрасная обстановка, исцеляющая сила природы – все вот это. На практике же Хейзел пожалела, что не притворилась больной.

С самого переезда мама постоянно пыталась уговорить все семейство отправиться в поход на гору Батти, крутой подъем, в конце которого открывался очаровательный вид на побережье. Вульфа уговорить было категорически невозможно. Он не любил природу. Ненавидел выходить из дома. Летом было слишком жарко, осенью – ветрено, зима раздражала его снегами, весна – грязью. Может, он был прав? Хейзел давно не бегала, и тропа показалась ей на удивление сложной.

Чем дальше Хейзел шла вверх, тем сильнее раздражалась. Через пару дней после звонка Грейси в Record снова бомбануло: была опубликована еще одна совершенно безумная новость, от которой Хейзел вышла из себя чуть ли не буквально. Она навязчиво обдумывала прочитанное. Газета сообщила, что школа вновь приняла Уайта на работу в качестве «консультанта на полставки». Хотя Хейзел, будучи вполне сознательным человеком, понимала, какое количество всякого нелепого дерьма происходит по всей Америке, и кое-что уже произошло с ней лично в Ривербурге, сама мысль о том, что жители городка смыкают ряды, защищая Уайта, вызывала тошноту.

Это решение было принято тайком, жителям не оставили возможности для открытого обсуждения или внесения предложений. В ответ на требование разъяснений представители школьного совета заявили, что руководствовались «здравым смыслом» и сделали «прагматичный выбор». Уайта пригласили проконсультировать заместителя директора школы по поводу снижения баллов стандартизированных тестов и решения дисциплинарных проблем. Все это выглядело нелепо и абсурдно, отражая, как зеркало, все недостатки мира. Почему же никто в городе не возмутился этим решением?

Хейзел опять теряла время, переживая из-за Уайта, когда должна была радоваться. Не просто радоваться – скакать от счастья. Пребывать в экстазе. Ее самые смелые мечты сбылись. Она написала эссе для The Clip, и оно стало вирусным. Обрела литературного агента. На нее вышел Голливуд. О ней написал New Yorker и упомянула New York Times. Она в восемнадцать лет продала свою «книгу» и получила деньги по договору с издателями, достаточные, чтобы избежать студенческих долгов и, возможно, внести залог за небольшую квартиру-студию в Квинсе.

Но Хейзел не испытывала счастья. А если начистоту – чем больше невероятных вещей она достигала, тем более ничтожной ощущала себя.

И Хейзел понимала, что рассуждает совершенно нелепо. Что именно об этом она и мечтала. Она хотела стать знаменитой. Как и говорил Вульф. Правильно? Нет, вспомнила Хейзел. Она хотела стать писательницей. Разве это одно и то же? Должен ли писатель быть знаменитым, чтобы творить? Взять хотя бы Эмили Дикинсон. Большинство ее стихов ни разу не публиковались при жизни. «Публикация – продажа мыслей с молотка»[38], писала она однажды. Ха. И разве большинство писателей не обычные, неизвестные люди? (Разве Франц Кафка не работал страховым агентом?) Но, видимо, какая-то часть ее жаждала славы. Иначе зачем она вообще стала писать эссе? Ведь так?

Потому что Хейзел было чертовски важно чувствовать себя уникальной. Ей нужно было совершить нечто выдающееся. Значимое. Заслужить внимание публики. Исполнить несбывшиеся мечты родителей. Как будто семьи, дома и предстоящего престижного образования недостаточно. Ей нужны были свои пятнадцать минут славы. Она не могла просто записывать мысли в дневнике.

Теперь же внезапно оказалось, что она перегнула палку. Дело было не только в нежелании оказаться в центре внимания; она больше не могла выдерживать давление. Буквально: если она продолжит в том же духе, когда ежедневно, ежечасно, ежеминутно становится только хуже и хуже, ей настанет конец.

Может, у нее внутри однажды образовалась пустота, и весь прошлый год ее заполняли события, связанные с Уайтом. Может, она больше не хотела становиться писательницей, если для этого нужно было принести в жертву Грейси. Или потерять части собственной души.

Алекс и Мира шли впереди, держась за руки, что слегка расстроило Хейзел. Вероятно, Алекс изначально не испытывал к ней особых чувств или просто переключил внимание на другую. А Мира была лучшим выбором. Умная, спортивная и без драм.

– Эй, – окликнула ее Мира. Она подстригла волосы до подбородка, выглядела устрашающе стильно и готовилась поступать в Дартмут.

– Привет, – откликнулась Хейзел, перевязывая волосы.

– Моя мама сказала, что ты встречаешься с парнем из колледжа. Давайте как-нибудь соберемся все вместе.

Хейзел не общалась с Ноа уже пару недель. Несколько раз они виделись после катания на лыжах, потом он сдавал курсовые работы и экзамены, да и его интерес, видимо, ослабел. Однажды он прислал довольно досадное сообщение, в котором упомянул, что она «до сих пор» учится в школе. Этот факт биографии ей придется терпеть еще целый месяц. Впрочем, она сама должна была написать ему первой. Ведь после письма Уайта в газете она совсем не горела желанием вновь встречаться с Ноа.

– Да, конечно, может быть, – согласилась Хейзел.

– Что насчет новостей из твоего авторского турне? – спросил Алекс, стряхивая грязь, налипшую на старые кроссовки. Мира легонько ударила его кулаком в живот.

– Не будь козлом, Алекс.

– Извини.

– Нормально, – улыбнулась Хейзел. Никогда в жизни она не забудет этого момента.

Какой бы убедительной ни была Сейди, убеждая или успокаивая ее, Хейзел не могла отделаться от глубинного ощущения, что она слишком молода, чтобы писать мемуары. Сразу после аукциона она осторожно подняла этот вопрос с Сейди, которая подробно рассказала ей разницу между написанием собственно мемуаров (вроде книги Мишель Обамы или принца Гарри) и созданием отдельного повествования, воспоминаний о конкретном моменте времени. Сейди повторила слово mémoire дважды с французским акцентом и уверила Хейзел, что она вполне способна подготовить черновик за лето между выпуском из школы и началом учебы в колледже. Но Хейзел сомневалась. Она помнила, как наставник из литературного журнала «Школа будущего» говорил, что жанр мемуаров по природе своей граничит с самолюбованием, и что автору нужно выждать определенный промежуток времени между событием и его описанием в книге.

Сейди считала иначе. Она говорила, что Хейзел хороший писатель, что