Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
А дальше события стали развиваться с такой стремительностью, что потрясенный Валерик не всегда мог уследить за ними. Началось с того, что последний присланный ему чек на сумму тысяча восемьсот тридцать семь долларов и два цента оказался необеспеченным. Потом на его счет наложили арест. Валерик бросился в банк, где выяснилось, что никакого миллиона у него больше нет. Это были чужие деньги – и теперь их нужно было отдать. Более того, он должен был выплатить огромный штраф. В противном случае ему грозил серьезный тюремный срок. Идти в тюрьму Валерику не хотелось, поэтому пришлось срочно продать квартиру, отдать ставший ему родным белый «бумер» и еще толстую пачку наличных, которую он, по наущению Кеши, держал дома в сейфе на всякий случай. Фируза ушла сама. Сказала, что возвращается обратно в Узбекистан, где ее, оказывается, ждали муж и трое детей.
Однажды, в полном отчаянии бредя по Брайтон-Бич авеню, снова ставший нищим Валерик вдруг увидел Кешу. Тот сидел на заднем сиденье огромного автомобиля, в котором опытный Валерикин глаз тотчас же распознал «роллс-ройс». Заметив Валерика, Кеша презрительно отвернулся и отхлебнул из бокала, который держал в руке. На его пальце острым недобрым огнем горел крупный бриллиант…
– В общем, – Валерик подбросил в костер еще пару дощечек, – дальше катилось все, катилось, ну и вот я теперь тут… Это я только потом уж сообразил, как все получилось.
Ходил к ним под бордвок один православный священник. Ну типа помочь бездомным пытался. Так вот, он рассказывал, что человек создан по образу и подобию Бога. Валерик подумал-подумал и вдруг сообразил: тогда получается, что и все остальное – тоже образ и подобие. Значит, вообще все, что происходит на земле, – только отражение происходящего в небесной канцелярии, так сказать. Поэтому удивляться нечему. Бардак он и есть бардак. Что здесь, что там… Сначала дали, потом отняли. Это ж не только с ним, с Валериком. Миллион раз такое случалось. Миллион… При слове «миллион» Валерик горестно вздохнул и втянул голову в плечи. Мысль о том, чтобы снова устроиться на какую-нибудь работу и выбраться из-под бордвока, казалась ему теперь совершенно абсурдной. При таких порядках об этом нечего было и думать.
Тут у костра появился еще один бездомный. В отличие от Валерика, одетого хоть и бедно, но опрятно, этот был в самых настоящих лохмотьях и, кроме того, зарос бородой по самые глаза.
– Пушкин, – проворчал он вместо приветствия, – вот же сука этакая! Все знал, а прямо сказать не мог! Старуха, разбитое корыто… Бред! Обман трудового народа! А того нищего я еще поймаю, гада! Я ему устою домино!..
– Познакомьтесь, – сказал Валерик и грустно улыбнулся, – это Кеша…
Разочарованный странник
По-моему, Россия есть игра природы, не более!
Ф. М. Достоевский. Бесы
Предуведомление вдумчивому читателю
Сие произведение не является трудом историческим, а есть лишь плод фантазии автора. Потому похвальное в иных случаях рвение читателя, желающего поймать оного автора на искажении известных фактов, обречено пропасть втуне.
Часть первая
Глава первая
В селе Пушенское Минусинского уезда, которое стоит на берегу Большой Пуши, к бабам-ведуньям относились спокойно – так же как к домовым, лешим и прочим сомнительным сущностям, изгнанным из жизни просвещенного российского общества второй половины девятнадцатого века. Впрочем, изгнанным не до конца, потому что как раз в то самое время все высшее петербургское общество повально увлекалось спиритизмом и учением госпожи Ган, из которого в меру разумения постигало мистические тайны бытия. Пушенские жители ничего необычного в колдовстве не находили, для них оно было чем-то привычным вроде охоты или рыбалки. Жила в Пушенском бабка Фрося, про которую поговаривали, что ежели тишком пойти за ней в лес да невпопад окликнуть, то обернется она не старушечьим лицом, а вовсе медвежьим… И ничего, жила себе бабка Фрося и жила; говорили даже, уездного пристава, который в село ссыльных из России привозил, от запоев избавила. А вот у Даши Татутиной, тоже считавшейся в селе ведуньей, жизнь как-то не заладилась. Хотя была она не старухой, а молодой шестнадцатилетней девкой, невысокой, по-сибирски крепкой, с хорошими женскими формами.
Приключилась с Дашей страшная история. Сергунька – парень, с которым Даша в то время гуляла, – назначил ей свидание в сараюшке на краю примыкавших прямо к тайге огородов. Летом мест для свиданок вокруг села было хоть отбавляй, но осенью, когда уже подмораживало, сараюшка эта, числившаяся в общественном пользовании, становилась для сельской молодежи самым что ни на есть удобным гнездышком. Вешал парень прямо на кривую, сколоченную из горбыля дверку свою шапку, и все знали, что в сараюшке уже кто-то разместился, и не совались…
Чтобы никто прежде не занял местечко, уговорились они с Сергунькой встретиться пораньше, еще дотемна. Уж очень нравился Даше этот парень – может, и не писаный красавец, но… когда обнимал ее Сергунька, голова у нее шла кругом.
Даша прибежала в сараюшку, когда еще совсем светло было. По крайней мере, света из обращенного к огороду оконца хватило, чтобы разглядеть, что никакого Сергуньки там нет, а на нее надвигается кто-то огромный, вонючий и неуклюжий. Медведь? А может, и не медведь. Потому что неоткуда было взяться медведю в закрытой сараюшке. Выскочить наружу Даша успела, но от страха, а может быть, и еще почему, вдруг как будто лопнуло что-то у нее в голове, как молнией ударило, и от виска к виску разлилась острая боль. Боль вскоре прошла, но что-то сталось с глазами. Так что Даша добежала до дома едва живая, и все казалось ей, что этот медведь гонится за ней и дышит грязной пастью в затылок. А стоило ей войти в избу, мать заголосила так, будто за Дашиной спиной и впрямь стоял медведь.
Зеркал в обиходе у пушенских жителей не водилось, да и толку от них в тот момент все равно не было бы, поскольку Даша почти ничего не видела. Но мать, когда немного успокоилась, рассказала сквозь слезы, что глаза у Даши разъехались в разные стороны, «быдто кажный аж сам по себе». Чуть позже Даша в кадке с водой кое-как разглядела, что левый ее глаз скошен к левому виску, а правый – к правому, да еще и смотрит слегка вверх. От этого миловидное Дашино лицо приобрело жутковатое нечеловеческое выражение. Соседки, первыми
