Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Максим. Максим. Успокойся. Давай... Давай мы спокойно. Давай все же будем держать в уме, что у нее жених сегодня умер. Что у нее срыв.

— Да она спокойна как удав! Это у меня срыв! У меня!

— Просто держим это в уме, хорошо? Я о другом.

Марина поймала его за руки, чтобы он не размахивал ими так. Поймала и держала. Цепко. Ему стало неловко.

— Я тебя прошу. Мы уже все равно с тобой все сделали. Мы уже согласились, мы уже деньги сняли, мы уже их отдали. Уже все, Максим. Понимаешь?

— Ты сняла.

— Неважно, кто снял. Мы отдаем ей эти деньги. Мы с тобой решили отдать ей эти деньги, и мы понимаем, почему мы это делаем. Мы это делаем, чтобы уберечь нашего сына. Вот и все. А почему она принимает эти деньги, что она там хочет услышать — это ее дело. Ты согласен со мной?

Максим высвободил свои запястья: да никакая это не паническая атака, все под контролем. Марина говорила с ним вкрадчиво, будто кобру заклинала, и как соблазнительно было бы согласиться с ней — жаль, никак не получалось.

— Я не хочу врать. Почему я должен врать? Только я умоляю, не надо никаких пошлостей про ложь во спасение.

— Ты и не должен врать. Тебя просят просто согласиться с тем, что она поставит ему на могилу, что хочет. Ну поставит памятник и пусть поставит. Будет там какой-то нелепый памятник стоять за миллион рублей.

— Она там еще и напишет, что это от нас!

— Я тебя умоляю, Максим. Что она там напишет? Это она просто так говорит, чтобы тебя позлить. Из-за твоих этих нотаций.

— Нотаций?! Я еще теперь в этом виноват буду? Это ты, ты ее к нам притащила! Ничего бы не было, если бы ты не...

— Погоди... Тебя это, что ли, волнует? Что она напишет? Что кто-то узнает? Да брось. Никто об этом не узнает, Максим. Никогда. Кому она об этом расскажет?

— Об этом я буду знать. Я, Марина! Я буду знать, что она меня заставила это сделать. Что заставила меня это сказать! Сделать!

— Послушай меня. Все ровно наоборот.

— Это как так?

— А так. Если Кирилла отправят на войну, на фронт если его отправят, вот это будет беда. И не дай бог, что случится. Но даже если он без царапинки потом... Все равно это будет беда, просто другая. Навсегда. Вот об этом, вот это!

— Я понимаю это... Ты думаешь, я вообще ничего?..

— Ну вот. А она тебе предлагает возможность просто откупиться. Все, что тебе надо сделать, это танец перед ней станцевать. Ну? Ну и станцуй, господи, сложно что ли?

— Я не буду! Пусть она на хер идет со своими танцами! Я не буду унижаться! Перед кем — перед ней?!

— Ничего не изменится от этого в тебе, Максим. Ну? Ну я не так сказала. Пойдем, просто отдадим ей деньги, скажем, что на памятник, и завтра она уедет в свою Вологду. И эта история будет закончена. И мы про нее забудем.

— Я не могу... Я не хочу, Марин... Пожалуйста... Я не хочу в этом участвовать...

Марина отстранилась от него. Вздохнула. Посмотрела на него... Без надежды; и с жалостью. С обидной какой-то жалостью.

— Бедный ты, бедный. Бедный ты человек. Ладно. Не хочешь — не участвуй, Максик. Не хочешь — не участвуй. Я сама отдам и сама все скажу. Мне-то все же попроще. Я-то одной ногой уже там.

Она устало покачала головой, взяла опять этот треклятый пакет, мягко надавила на дверную ручку, вышла в коридор.

— Ульянчик... Ульян? Мы подумали. Конечно, давай. На памятник.

— Да ну? — спросила от себя далекая Ульяна.

Максима сначала теплой волной обдало: благодарность Марине. Что взяла все на себя. А потом горячей: стыдом. Он помялся еще и тоже выполз в коридор.

— Вот. И пусть, конечно, от Саши правильная память останется... Тут можно и гранитный будет поставить, тебе хватит...

Максим, хмурый, заставил себя сделать шаг вперед, к Ульяне. И еще шаг, и еще.

— Так пусть мне это дядя Максим все это скажет. С вами-то все и так понятно, — раздельно и четко произнесла Ульяна.

А он уже почти до них дошел, и не возвращаться же было, не убегать же. Он просто застыл на месте, и челюсть у него свело.

— Ну? — кивнула ему Ульяна. — Я слушаю.

Максим сжал кулаки и разжал. Сопли сглотнул. В голове колотилась птица, как в клетке, хотела улететь.

— Пожалуйста... — он мотнул тяжелой головой. — Не надо...

У Ульяны рот скривило. То ли улыбкой, то ли... То ли чем. Максим не смог ей в глаза глядеть.

— Ладно, дядь Максим, — сказала ему Ульяна. — Хуй с тобой. Давайте сюда свои бабки.

— А вот же, вот! — Марина сунула ей поскорей в руки пакет, пока та не передумала. — Тут все. Тут сколько нужно. На все хватит.

Легли в постель, не дожидаясь Кирилла. Каждый со своей стороны лежал, посередине граница. Молчали. Минут через двадцать Марина прошептала:

— Ты спишь?

— Нет.

— Я у нее спросила потом, когда ты ушел... Ульяна, ну ты же ведь не стала на нас писать донос? — она вздохнула.

— А она что? — Максим повернулся к Марине.

— А она мне говорит: ну а вы сами-то как думаете? Я ей — ну я думаю, Ульянчик, что ты не стала, конечно, ты же добрая девочка, мы семья...

— Ну и?

— А она плечами пожала.

Они полежали еще в полумраке, силуэтами. Окна открыли, чтобы дышать, а через них вваливался внутрь люминесцентный московский смог. Гоняли спортивные машины по Ленинскому, ревели моторами, а может, это украинские дроны летели. Во дворе кто-то то ли смеялся, то ли плакал.

— Слышишь? — приподнялась Марина. — Что это?

— Что?

— В ванной нашей. Вода течет, и...

Там Ульяниным голосом кто-то стонал. Открыли дверь, прислушались...

— Ее рвет там, — встревоженно сказала Марина.

Максим понятия не имел, что делать. А Марина прильнула к двери и тихонько спросила:

— Ульяна? Тебе плохо? Тебе помочь?

— Отъебитесь! — глухо крикнула им Ульяна. — Отъебитесь вы от меня все!