Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

мы у доски стояли, – это уже Пастухов.

– Вот ведь как хорошо! – Я и руки развел. – Всех?

В это время дверь отворилась, и еще трое вошли в класс с вопросом:

– Можно?

– Что, и вас наказали?! – с возмущением воскликнул я.

– Ага, – ответил один и вынул из кармана рогатку. – За это… велел стоять в углу.

Я настолько растерялся, что не мог найти необходимых слов:

– Да вы, да вы что – в своем уме? – и в то же время соображал: «Как же поступить? Что делать? Так оставлять нельзя».

– Итак, друзья мои, у кого отпускные – на стол.

С улыбкой по очереди подходили к столу, аккуратно клали бланки с подписью и отходили к доске. Я поднялся со стула.

– Вы что, собственно, улыбаетесь? Или вам все нипочем?.. Рассказывайте, за что наказаны… Ты, ты что натворил? – обратился я к крайнему.

– Я? Подрался с Баймухомедовым… А тут директор – наказал.

– А ты за что?

– Я? А я на лестнице катался…

Уже пятеро ответили, когда, оглянувшись, я возмутился:

– Вы что, в конце концов, ухмыляетесь? Лампочки бьют, дерутся, из рогаток стреляют! Вы что – хулиганы? – В это время и заметил, что они за спинами что-то прячут. – Что там еще? Выкладывайте.

Староста класса, Таратурин, вышел вперед, в руках его был непонятный сверток. В долю секунды в классе наступила полная тишина.

– Сергей Федорович, – начал Таратурин, – от имени нашего класса… поздравляем вас с днем рождения! Мы желаем вам…

Что-то говорить еще было невозможно. Все закричали:

– Ура!!! – Захлопали крышки парт, и мгновенно я оказался в окружении. И только теперь я вспомнил, что сегодня – день моего рождения. Забыл, а напомнить некому… В памяти провернулся весь минувший день, и все стало так ясно и просто, по-детски умело разыграно.

– Друзья мои, – я пытался улыбнуться, – спасибо вам. Но как вы узнали?

– А вот узнали, – лукаво улыбаясь и клоня голову набок, сказал хитренький Курмамбаев.

– А я и забыл совсем…

1963 г.

Все это происходило более полувека назад. Моим друзьям-пятиклассникам теперь уже каждому под шестьдесят пять, а я ежедневно вспоминаю их, пятиклассников. Подарком мне, который они организовали на собранную в классе мелочь, оказался покрытый мрамором А. С. Пушкин в крылатке возле литой ограды. И стоит Пушкин в изголовье моей кровати на этажерке по сегодняшний день. И это все, что осталось у меня из того времени.

2014 г.

На краю земли

1

Смотрит мальчик на море – корабль тонет в горизонте… Тихо. Лишь шипучее дыханье мягкого прибоя. Небо, высокий берег – и никого вокруг. По соседству за кустарниковой заставой приютился детский санаторий, но и там тихо – больные дети спят по режиму.

Если же пройти в бухту, то даже и в этот ранний час на городском пляже можно встретить отдыхающих. Пощипывая пальцами воздух, одни медленно входят в воду, другие на берегу пытаются достать руками песок – туго сгибаются поясницы.

А здесь, на камнях, и до общего пробуждения безлюдно, и днем безлюдно, потому что скалист и обрывист берег, холодная вода и дно устлано стадами отполированных валунов. Валуны ленивы, и только во время шторма, как будто играя, выныривают они из хляби.

Мальчик думает, что по ночам море спит, а просыпается с первыми лучами солнца. И тогда все оживает: шелохнут ветвями подводные джунгли и – повернутся к солнцу; на камень осторожно взберется краб – под солнце; малахитово-зеленый бычок выщелкнется из расселины и замрет – под солнцем, точно удивленный.

А то вдруг моряна тягуче тронет лицо – и дохнет море йодистым перегаром и штормовым ознобом…

* * *

Все ближе и ближе шуршит жухлая трава, все ближе надсадное дыхание и поскрипывание костылей.

«И что ей от меня?» – с досадой подумал мальчик. И вот уже рядом, за спиной, как и вчера, сдерживая одышку и волнение, она сказала:

– Здравствуй, мальчик…

– Тебе что? – угрюмо спросил мальчик, даже не взглянув на нее.

– Ты опять сердитый, да? – Девочка шумно вздохнула. – Можно я сяду?

– А мне-то что – садись.

Скользя руками вниз по костылям, осторожно опустилась она на землю, села и помогла разместиться своим почти беспомощным ногам.

– А меня вчера ругали… так, немножко, – и засмеялась тихо и растерянно.

– Значит нельзя – не уходи.

– А ты почему морщишься? Я тебе мешаю думать? – Девочка как будто встревожилась и сказала, хмурясь: – Мне уйти?..

– Как хочешь… Я подумал: плохо, наверно, болеть.

– Привыкла. – И девочка вновь тихо засмеялась, на этот раз радуясь, что он не уходит, как ушел вчера, стоило ей только приблизиться. – Мальчик, давай знакомиться.

– Я не терплю девчонок, они предатели и болтушки. – Мальчик криво усмехнулся и наконец-то глянул прямо на собеседницу. Она не смутилась.

– А я не девчонка и не болтушка.

– Кто же ты? – удивился он, и девочка вполне серьезно ответила:

– Не знаю. Только я и сама девчонок, кроме мамы, не очень люблю…

Мальчик недоверчиво пожал плечами, покрутил себе ухо и только после этого сказал:

– Уж если так, то давай, – и предложил ей свою крепкую не по годам ладонь. – Боряныч.

– Боряныч?! – она искренне и простодушно удивилась. – Это что, твое отчество? А имя?

– Борян.

– Я буду звать тебя Борисом.

– Нет, не надо, – он покачал головой, – я привык Борянычем, меня и отец так зовет.

– Хорошо, – поспешно согласилась девочка. – А меня – Лиля.

– Лия?

– Лиля, – поправила она. – Ли-ля. А что?

– Лия, – повторил он и отпустил ее ладошку.

– Боряныч, что с тобой, а? – встревожилась Лиля.

– Так, ничего… Мне пора, я пойду. – Он легко поднялся, тоскливо глянул в море и пошел прочь.

Лиля осталась одна. Ей стало горько, так горько, что она вновь сознавала себя безнадежно больной. Надо было подниматься, спешить в санаторий, пока, вероятно, не хватились, а сил не было. Хотелось опрокинуться лицом в траву и навсегда остаться здесь – на краю земли…

* * *

Дома была мама – лучшая в мире мама. Приходили из школы ребята, они увозили ее в коляске по гранитному берегу Невы в тенистый сад. Она привыкла к постоянному окружению, к городскому шуму здоровой жизни. А здесь, в санатории, все больные, поэтому непривычно и тяжко. В письме мама обещала приехать через две недели, а пока тоскливо: ночью снятся плохие сны, и Лиля просыпается задолго до подъема. За окном еще пепельно-серо, когда она уже читает, а чаще – рисует. Первое время, чтобы не тосковать в одиночестве, Лиля пыталась