Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
На ноге у министра повязка, на руке гипс. Он сидит в кресле-каталке, которое толкает детектив Кассим. Судя по виду Кассима, с самого взрыва он работает без отдыха. Заметив в углу Джаки, ловит ее взгляд. Джаки смотрит на него так, будто хочет сказать: «Извините, но я забыла о том, что обещала вам, а Стэнли мертв». На самом деле ей хотелось бы сказать: «Спасибо, что спасли меня», но она не знает, как выразить это жестом, а потом Кассим отводит глаза и толкает кресло с министром дальше.
Министр кряхтит, его слабое тело дрожит.
— Дамы и господа, наша разведка донесла об опасности, в связи с этим сегодня в девять часов вечера будет объявлен комендантский час. Я советую вам поспешить домой.
Крики, гомон, поднимается паника, толпа устремляется к выходу из галереи, пузырь Коломбо-7 начинает трещать, суматоха как на базаре в Коломбо-10. Никто не видит, что за креслом министра идет его демон. Он подмигивает тебе и кивает.
Мужчины — из тех, кто не военные и не копы, — встают у дверей галереи, министр приказывает Кассиму провезти его по залу. Замирает у одного снимка, указывает на него, Кассим послушно снимает его со стены. Ты наблюдаешь в молчании, как фотографии мертвых журналистов, похищенных активистов, избитых священников исчезают с твоих стен вместе со снимками взорванных самолетов, убитых сельчан и озверевших толп.
Министр уходит со стопкою фотографий, уходят и призраки. То ли из уважения к тебе, то ли просто от скуки. Ты остаешься один перед стенами, на которых теперь полно пустых мест. Ты слышишь, как в центре искусств наверху мертвые туристы врубают музыкальный автомат, звучит песня, которую твой дада любил и которую ты в конце концов возненавидел. «Игрок» великого философа Кеннета Рэя Роджерса.
На стенах остались лишь те фотографии, что хранились только в одном из пяти твоих конвертов. На них закаты, рассветы, чайные холмы, хрустальные пляжи, павлины и панголины, слоны со своим молодняком, красивый парень и чудесная девушка бегут по полям земляники. Это конверт с пометкой «Идеальная десятка», и он нравится тебе так, как редко нравились собственные работы.
Снимки черно-белые, но пылают ярко, как все масти стрита. Этот остров — прекрасное место, хоть на нем и полно дикарей с дураками. И если эти фотографии — единственное, что переживет тебя, быть может, это и есть твой туз в рукаве.
Разговор с мертвым леопардом
— Единственный Бог, которого стоит знать, это электричество. — Мертвый леопард стоит у стойки на задних лапах, опершись передними на твой журнал учета. — Это подлинное волшебство, перед которым стоит преклонить колени.
— Что вы знаете об электричестве? — спрашиваешь ты, заметив, что очередь позади него пятится, точно кто-то испортил воздух. — И как вы говорите, не шевеля… это же губы?
За те луны, что ты за стойкой, у тебя перебывало немало посетителей, но никого из царства животных. Ты указываешь на журнал учета, и зверь убирает с него лапы, сдвигается влево. Ты берешь журнал, открываешь и читаешь восемь слов:
У зверей есть душа.
Как у всего живого.
Леопард разглядывает тебя, и тебе неуютно. Глаза у него не желтые и не зеленые, как у большинства встречавшихся тебе мертвых зверей. Не голубые и не карие, как у sapiens. А белые.
— Когда в хижины в Третьем квартале Ялы провели электричество, я был в восторге. Я вечер за вечером просиживал под их окнами, любовался флуоресцентными лампочками. Если варвары-обезьяны могут создать такое, можете себе представить, на что способен я.
— Чем я могу вам помочь?
— Я хочу родиться Homo sapiens. И вы посодействуете мне в этом.
— Это не входит в мои обязанности.
— Мне нужны инструменты, чтобы творить. Человечий мясной костюм неплохо оснащен.
— Не уверен, что смогу вам помочь.
— Тогда позвольте мне встретиться с Создателем. Я попрошу его.
— Я не верю в Создателей.
— Не глупите. В Создателя верят даже свиньи на скотобойне.
— Я не верю, что кто-то за чем-то присматривает.
Леопард фыркает, облизывает лапу.
— С чего бы Создателю за вами присматривать? Разве мало того, что он вас создал?
Нечасто представителю семейства кошачьих удается поставить тебя в тупик. У этой кошки из джунглей душа явно шире, чем у большинства бывших Homo sapiens, пятнавших собой твою стойку.
— По-моему, каждая тварь считает себя центром вселенной.
— Я вот не считаю. Потому что мы не центр вселенной. Мы микрокосмы, — говорит леопард. — Колония муравьев — целая вселенная. Но никак не ее центр.
— Большое слово для описания маленькой вещи, — отвечаешь ты, и животное смущается, как котенок.
— Я провел много времени в наблюдениях за насекомыми.
— Говорят, насекомые владеют этой планетой в большей степени, чем люди.
Ты переворачиваешь страницу журнала и таращишься на слова:
Не давайте втянуть себя в разговоры, которые хотите закончить.
— Насекомые — гении. Это бесспорно. На земле и в воде обитают тысячи видов куда умнее людей.
— Послушайте, я сейчас очень занят.
— Но лампочку насекомые так и не изобрели.
От леопарда не так-то просто отделаться. Ты листаешь журнал, но не находишь подсказок.
— Вы хотите изобретать лампочки?
— Я побродил по вашим городам, понаблюдал за тем, как вы живете. Это и омерзительно, и замечательно.
— Чем вам не нравится быть леопардом? Вы король джунглей.
— Но джунгли исчезают.
— Вы говорите как один мой знакомый.
— Я пытался выжить, не убивая. Продержался месяц. Что делать? Я дикий зверь. Только люди способны на истинное сострадание. Только люди способны жить без жестокостей.
— Как и большинство травоядных, не так ли?
— У кроликов нет выбора. У людей есть. Я хочу попробовать, как это.
— Там и пробовать особо нечего.
— Все только и делают, что пытаются не дать себя сожрать. Я хочу отдохнуть от пищевой цепочки.
— Вы уже ходили… на осмотр ушей?
— Конечно.
— Нет зверя более жестокого, чем человек.
— Я в этом не сомневаюсь. Но чаще всего от зла можно очиститься изнутри.
— Когда вы станете человеком, уже не вспомните, что были леопардом.
— Как вас только взяли сюда, если вы понятия не имеете, как что устроено? Ничего не забывается. Мы просто не помним, куда это положили.
— Может, нам с вами поменяться местами? — предлагаешь ты.
— Я это и предлагаю.
— Большинство sapiens недовольно собой.
