Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Из рубки вышла женщина в белом платке на голове, с ведром и тряпкой в руках. Она подтерла ступеньки и пол перед лесенкой, прошла мимо меня, зачерпнула ведром воды, выполоскала тряпку, сильно скрутив, отжала чуть не досуха и раскинула на борту. Выплеснув из ведра воду, она поставила его в стороне, вытерла о бока юбки руки и развязала платок. Встряхнула его в воздухе, промокнула лицо и снова повязала. Затем женщина выпустила подоткнутую юбку, разглядела меня в темноте и, не удивившись, спросила:
— Чего не спишь? Все спят…
— Не хочется. Жарко там, душно. А здесь хорошо, тихо.
— Ти-ихо, — подтвердила женщина, — комары только донимают. Да нынче их мало. Я тоже люблю, когда так вот отстаиваемся. — Она откуда-то из угла вытащила швабру, похожую на веревочную метлу, снова подоткнула подол и направилась к трапу. — Не хошь на берег сойти?
— Можно и на берег. А вы что там шваброй делать собираетесь?
— Борта помою. А после искупаюся. Спать мне не положено — вахта какая ни на есть. — Женщина, неслышно ступая босыми ногами, уверенно спустилась по узкому трапу на берег, вошла в воду и принялась тереть белый бок пароходика, то и дело окатывая его черной в ночи водой.
Я сидела на сухом и гладком, не остывшем еще от дневного тепла камне, вокруг которого была закреплена чалка пароходика, смотрела на женщину, едва различимую в потемках, только мелькавшую белым платком, вслушивалась в ее говор, но ничего разобрать не могла.
— Ну вот, — женщина бросила возле трапа швабру. — Тот бок мыть не стану — глубоко… Теперь искупаюся. Хорошо, легко сразу станет, будто новенькая сделаюсь… Днем стесняюсь, народ кругом, да и некогда… Ты не хочешь? — обратилась она ко мне, будто к старой знакомой.
— Нет, до дому потерплю, — отозвалась я.
— Как знаешь. — Она сняла кофту, юбку, бросила на траву возле меня, заколола потуже волосы на макушке. — Ждут дома-то?
— Ждут.
— Это хорошо-о-о, — раздумчиво проговорила женщина, постояла, потом быстро расстегнула и скинула лифчик, трусики, скрестила на маленьких грудях руки и побрела в воду. Она вышла на чистину, коротко ойкая, присела раз-другой, поплескалась и принялась мыть лицо, шею, грудь, под мышками.
Глаза уже привыкли к темноте, я смотрела на женщину, которая не плавала, а приседала, отфыркивалась и плескалась, и думала о том, что она, наверное, и дома такая же: прибранная, уютная, простая в общении — я еще днем на нее обратила внимание. На судне тоже порядок, вода кипяченая есть, пол чистый, на окнах чистые шторки от ветра пошевеливаются, и на пассажиров она не ворчит, все добром, и оттого они, наверное, стараются соблюдать чистоту и порядок, курить выходят на палубу, ни шума, ни гама. И зовут ее не Аней либо Машей, а Анфисой…
Женщина тем временем вышла на берег, подошла к брошенной на траву одежде.
— Ух, как хорошо-то! — она обтерлась кофтой и начала одеваться. — Напрасно ты не искупалась. Вода и не холодная вовсе. Только сначала будто знобко, а потом пройдет, тепло сделается… — она долго застегивала лифчик на мокрой спине. Застегнула, перевела дух. — А меня вот никто не ждет… — Анфиса сказала это так, будто разговор наш и не прерывался. — Давно уж никто не ждет… Через это и здесь оказалась…
Она оделась, взяла с моего плеча платок, повязалась кончиками на затылке.
— Айда на судно.
Анфиса легко, привычно взбежала по узкому, в две доски, трапу. Я направилась за ней, но шла нерешительно, будто по гибкой тесине, осторожно ступая на перекладины, — боялась потерять равновесие. Анфиса не вытерпела, ступила на конец трапа и протянула мне руку. Она вынесла из рубки стул, подставила мне, а сама села рядом, на ящик.
— Уж шестой годок плаваю.
— Давно… — отозвалась я, подумала и опросила: — Нравится?
— Привыкла. Я так-то из деревни. У нас там и реки-то путной нету, речушка маленькая, ручей попросту. Оттого и плавать не обучилась. Мать с сестрой, с горбатенькой, и по сию пору там живут. А я вот… Не-ет, в девках я не засиделась, не подумай, — отчего-то вдруг заторопилась Анфиса. — Замуж вышла, все честь по чести. Поехала как-то в гости к своим, да и повстречала там своего суженого. Красивый такой парень, высокий, здоровый!.. Погуляли мы с ним, пока гостила, все об себе друг дружке высказали, в скором времени после того, как уехала домой, явился со сватами!
И я пошла! С радостью! Он мне с первого разу поглянулся! Прямо скажу — парень всех мер! Свадьбу сыграли. Девичник собирали. Подружки поплакали вместе со мной, как и полагается. Девичий-то век короткий… И засобирались мы к нему в родное село. А село у них большое, богатое, не наше горе, — река есть, и от железной дороги недалеко. Мамонька поплакала, конечно, но отговаривать не стала. Вася трактористом работал. Я на ферму телятницей пошла — дело знакомое.
Первое время жили вместе с его родителями, а у них, кроме Васи, еще дочь замужняя… Характер у золовушки не больно покладистый оказался, зашумит, бывало: то неладно, то нехорошо… Я не ввязывалась — от греха подальше. Однако решили с Васей — отделяться надо. В скором времени подвернулись срубы по сходной цене — купили и начали строиться. Работали до упаду, но жили меж собою дружно, он услужливый был, хозяйственный, жалел меня, и все у нас шло ладом. За девять-то лет один лишь раз послал меня на три буквы, и то по пьяному делу…
В дому Вася с шурином все сами выделали — и к Ноябрьским праздникам мы в свой дом перебрались. А после и обстановку завели, и наряды — справились, одним словом.
И как наладились мы с житьем, золовушка вовсе с ума сошла: что ни день, то ругань. Мужа своего загрызла за то, что батрачил на нас, хотя знала — не за спасибо работал, расплатились, как полагается. А после бросила все: и мужа, и родителей, укатила в Мурманск — где-то прослышала, что на Севере большие деньги гребут, — на них не один дом построить можно…
Год, может, больше прошло с тех пор, как сестрица Васина вдруг принялась его сманивать в город, похваляться начала, что жизнь там распрекрасная. Зовет, прямо не от
