Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
— Чего загоревала? — тронул ее за руку Николай и ободряюще кивнул.
— Да не-ет! Чего мне и горевать-то? Одна голова не бедна, а и бедна, так одна! — отшутилась Настаська. — Да я и привыкла жить сама по себе. Сватался Степан Печеницын — бабу схоронил. Кабы один остался, дак живо определился бы, а у него пятеро ребят, старший-то уж в исправительную колонию угодил… Веришь — нет, вся деревня на дыбы поднялась! — хохотнула Настаська. Ей и невдомек было, что жители Фаленок, не сговариваясь, как могли, оберегали Настаську от обидчиков и ухорезов. — Так и попустилась женихом! — с улыбкой договорила она. Хотела об Алексее рассказать, но что-то удерживало. Настаська поднялась, к окну подошла, перевела разговор на другое. — Огней-то, огней сколько! — вслух удивилась она. — Как в цирке!..
— А ты в нем бывала? — с усмешкой, глядя в спину сестре, спросил Николай и тут понял: сестра не доверяет ему, не хочет рассказывать о сокровенном.
Настаська уловила в голосе брата что-то недоброе и коротко ответила:
— Нет, не была.
Николай опять уставился на сестру: лицо, будто шляпка молодого белого гриба, — кремово-смуглое, гладкое, носик ровненький, глаза темные, открытые, а губы такие яркие да налитые, что, кажется, ткни хвоинкой — кровь брызнет! И шея красивая. В маленьких ушах отсверкивают камешками дешевенькие сережки. Под кружок стриженные волосы волнились на висках и золотисто отблескивали при свете. Николай представил сестру нарядную:
— Настя! — окликнул он сестру. Она вскинула голову, вернулась к столу. — Ты же красивая у нас! Просто очень даже симпатичная!.. — он помялся. — Только вот говор у тебя… рассужденья какие-то бабьи… Ну, в городе жить будешь, обтешешься…
— Я же говорю тебе, Коля, что всю жизнь с бабами как с ровней, — виновато улыбнулась Настаська. — Ну, а… раз красивая, — она сказала это весело, с озорством, — тогда и вовсе хорошо! А с чего это я в городе-то жить стану? — насторожилась вдруг Настаська. — У меня угол есть, хоть неказистый, да свой, своя деревня, люди вокруг свои… В городе пускай городские живут… Ты вот привык, городским стал.
— Привы-ык-то привык, — протянул Николай, — но все же иногда… так захочется покоя, тишины… как представлю, какие тихие и теплые бывают в деревне августовские ночи… кузнечики как часы тикают… и потянет в глушь, в деревню…
— А я люблю весной намыть полы в избе и в сенках и застлать их чистыми половиками, а они, выполосканные в снеговой воде, вроде еще нарядней сделаются, и дух от них по избе снежный, ветряной!..
— А зимой, — перебил сестру Николай, — полежать на пече — на девятом кирпиче…
— Дак вот и приезжайте ко мне! — опять предложила Настаська. — Мясо, молоко мне выписывают, картошка, овощи свои…
— Приезжайте! Легко сказать… — Николай грустно посмотрел в окно. За ним почти рассветало и с каждой минутой все прибавлялось шуму городского: лязгали и шипели машины, топали по голому сырому асфальту ноги, что-то где-то ухало, бухало… — Жизнь ведь и здесь идет, как ты говоришь, по кругу: с работы да на работу. — Николай сразу вроде занервничал, что-то глазами поискал, на Настаську посмотрел, на стол, себе на колени, обнаружил неснятый фартук, сердито развязал, бросил на стул, достал сигарету, отшвырнул пачку…
Николай уже не сомневался, что сестра знает, зачем понадобилась ему, и злился на себя, что не может решиться заговорить с нею об этом прямо.
Настаська уловила его настроение и сказала:
— Какая из меня нянька, Коля, сам посуди! Я ребят-то и на руках не держала… Поросят — другое дело. А ребенок — он же человек!..
— Я ж тебе не предлагал еще!..
— Дак я и сама не двух по третьему, с понятием вроде… У меня и у самой, может, все еще будет: и муж, и ребятишки…
От радости встречи не осталось и следа, и как теперь быть, Настаська не знала. Брат даже не попытался понять сестру, а вот судить ее тоже гораздый оказался…
— Я, пожалуй, поеду, Коля? — Настаська поднялась из-за стола. — Вон развиднелось уж… У вас дела, я тоже без работы быть непривычная. — Она застегнула на все пуговицы вязаную кофту, стянула за конец платок с плеча, собралась надеть на голову. — С Любой-то так и не поговорили. Ну, вдругорядь. Не буди ее, пускай спит — сон на утре сладкий… О-ох, сколько я их недоспала… Ты тоже ложись, поспишь еще. Я дорогу запомнила, доберусь. Прости, если что не так, ладно? — Она легонько погладила брата по плечу, взяла сумку и на цыпочках вышла в прихожую.
Николай догнал Настаську на трамвайной остановке. Куртка нараспашку, шляпа кинута на макушку, схватил сестру за руку:
— На вот! — сунул ей две десятки и сжал пальцы ее в кулак. — Ты тоже прости… нехорошо все получилось… отгостевала на кухне…
— Да что ты, что ты? Зачем мне деньги? Деньги у меня есть. Да есть у меня деньги! — с сердцем оттолкнула она его руку. — И не сержусь я. Рада бы сердиться, да никто не боится… Может, летом-то приедете погостить? Приезжайте! Пусть Светланка на раздолье побегает, цветы порвет… Приезжайте! — Настаська повернулась и вошла в первый, пустой еще трамвай.
Анфиса
Пароходик шел медленно, часто прижимался к подмытому берегу, миновал веху — косо торчавший из воды белый шест с привязанным на конце пучком пихтовых веток, круто поворачивал и утюгом шел к другой вехе, едва приметной в сумерках. Но скоро он шаркнул днищем по камешнику и пришвартовался в небольшом заливчике, заросшем возле берегов осокой, — переждать темень.
Река в этом месте во всю ширь была в мелких бугорках, будто большое и плоское тело ее взялось гусиной кожей, и только вдали три или четыре узкие быстроструйные бороздки сбивали рябь. Река к середине лета так мелела в верховьях, что делалась даже для мелких судов труднопроходимой, и если пароходик почему-либо задерживался в пути и не успевал засветло миновать это плесо, то уж выбивался из расписания прочно, надолго — ночь отстаивался в заливчике и только с рассветом пускался в путь.
Так случилось и на этот раз.
Пассажиры, их было десятка полтора, не возмущались, не упрашивали капитана плыть, не проклинали ни его, ни реку, ни пароходишко этот несчастный — беду и выручку, — видать, не впервой коротали здесь ночи — располагались на свободных диванах, приспосабливая в головах одежду или сумки.
Единственная лампочка, засиженная мухами, висела под самым потолком и светила тускло, как ночник.
Я осторожно пробралась к выходу, вышла на крохотную палубу и присела в носу на опрокинутый ящик.
Луна уже давно отгорела
