Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев
— Слушай, Рябчиков, может быть, ты знаешь, какой дьявол вселился в Машеньку?
Костя недоуменно посмотрел на бригадира.
— Уходить из бригады собралась, понимаешь? Фокусы! И в такое время! А я, дурак, всерьез подумал, что вся бригада по-новому жить готова, и вчера Анатолию Петровичу обо всем натрепался.
Костя дернул угловатыми плечами, но ничего не ответил.
— Слушай, — как бы испугавшись, вкрадчиво заговорил Гоша. — А она не того, не влюбилась? Впрочем, сейчас все узнаем.
Огромные настенные часы показывали ровно двенадцать — время обеда. Костя выключил станок, обтер паклей руки и вместе с Гошей подошел к Машеньке.
— Может, объяснишь? — неласково спросил Гоша, выдернув из нагрудного кармана заявление, написанное неровным почерком на листке школьной тетради. — Почему?
Подошла Кудряшова. У Машеньки лицо было невеселое, задумчивое.
— Что случилось, Машенька? — спросила Ира.
На густых ресницах подруги задрожали слезы.
— Ну, говори же? Может быть, кто обидел? — повысив голос, спросил Гоша и отвернулся. Он не переносил девичьих слез.
— Никто меня не обидел, — всхлипывая, ответила Машенька. — Но теперь я не могу быть с вами. Не могу!.. — Она отвернулась и тыльной стороной ладони прикрыла глаза. — Нахлебницей буду. У меня ведь самый низкий разряд в бригаде. Понимаете, не хочу. Совесть не позволяет.
— Синичка ты моя, трясогузочка, — ласково прижал к своей груди Гоша Машеньку, потом быстро оттолкнул, крикнул: — Дура! А я-то думал…
— Ерунду придумала, — заговорила Ира, — настоящую ерунду. Ну, чего там неудобного. Выбрось все из головы. Скоро и ты будешь иметь пятый разряд, поможем. Мы ведь все теперь учиться будем. Иначе нам нельзя.
— Прямо и не знаю как быть? — прошептала Машенька, вытирая платочком глаза.
— Зато я знаю, как быть, — решительно заявил Гоша. — На вот возьми свое заявление и порви. Сейчас же, на наших глазах порви. Понятно? Мы тебя не отпустим. Правильно, ребята, я говорю?
Машенька глубоко вздохнула, прерывисто, по-детски всхлипнула.
— Вот честное комсомольское, сдам на пятый. Вы только мне поверьте, ребята, — сказала она. — Сначала на четвертый, потом на пятый. Если бы вы знали, как мне хочется работать с вами!
13
В тот год весна выслала своих разведчиков-грачей рано, но сама надолго задержалась где-то на подступах к Зауралью. В полуденные часы солнце уже припекало по-летнему, звенели и пенились ручьи, а ночи все еще огрызались стужами. Иногда возвращались метели. Над городом вдруг появится тяжелая серая туча и, точно напоровшись на заводские трубы, рассыплется крупными пушистыми снежинками. Все кругом побелеет, заблестит свежестью… Только недели через три весна полностью вошла в свои права. На тополях набухли и лопнули душистые почки, из них, точно малюсенькие птенчики из скорлупы, выглянули полупрозрачные, желтые листочки. Зашумел, размахнулся Тобол в своем буйном разгуле. В кипящей воде ноздреватые льдины налетали одна на другую, скрежетали и ухали, рассыпались звонким стеклянным смехом. Проникла весна и в сердца людей.
Комсомольцы бригады Гоши Корнеева радовались своей весне.
Не радовалась только Ира. Она с тревогой ждала, что Олег образумится, будет верным другом, полюбит. Лучше других состояние Иры понимала мать ее, Екатерина Павловна. Она подолгу смотрела на осунувшееся лицо дочери и вздыхала.
Как-то Ира не выдержала, спросила:
— Ты что так смотришь на меня, мама?
— А ты думаешь, я ничего не замечаю? Материнское сердце, доченька, не обманешь.
Ира заплакала, подошла к матери и спрятала на ее коленях свое лицо. Плакала тихо, долго, не вытирая слез. Ира любила мать. Любила тихий, ласковый нрав ее, чуть заснеженные на висках черные волосы, лучики мелких морщин у глаз. Ира хорошо помнила мать молодой, статной и красивой женщиной. Многие мужчины заглядывались тогда на нее, предлагали свою руку и сердце, но она решила жить для дочери. И вот теперь она причиняет ей боль. Лучше бы уж мать ругалась, даже ударила, чем эти слезы!
Екатерина Павловна сухим голосом спросила:
— Что он говорит-то хоть, этот ветрогон?
— Не надо, мама, так. Я люблю его. Давай лучше помолчим об этом.
— Да молчать-то невмоготу стало. На заводе шушукаться стали…
— А ты не слушай.
— И не слушала бы, если бы можно было. Вот пойду к Анатолию Петровичу и все расскажу. А ты тоже — ягодка. Комсомольским вожаком еще называешься. Хороший пример подаешь.
— Мама! — в отчаянии крикнула Ира, быстро накинула на себя пальто и выбежала из дома.
День был воскресный, по-весеннему яркий, веселый. Ира шла вдоль высокого берега, переполненного весенними водами Тобола, сгорбившись, точно несла на своих плечах тяжелую кладь. Выбрав сухой бугорок, присела. Почти у самых ног, у обрыва, бурлила мутная полая вода. «Раз — и всему конец, — подумала она. — Это даже не страшно. А мама? А он? Он при чем?»
Ира похолодела от страшной мысли. Хотела сейчас же встать и уйти, но не нашла в себе сил подняться. Как окаменевшая, она смотрела на бурный Тобол, ничего не видя.
С противоположного берега, с разлива, доносились ликующие весенние голоса птиц. Где-то недалеко перекликались стаи гусей. Ближе, за кустами тальника, призывно вторила им кряковая утка. Ей отвечал ошалевший от счастья селезень. Весенние голоса взывали к жизни. И Ире стало стыдно за ее минутную душевную слабость.
…В следующую субботу решено было выехать в подшефный колхоз с концертом. Об этом ни на минуту не забывала Машенька. Она купила новые туфли на каблуках-гвоздиках, сшила модное платье и каждый вечер подолгу крутилась перед зеркалом в обновках. Однажды, зайдя в общежитие, Ира с улыбкой сказала:
— И как ты в этих туфлях ходить будешь? Ведь сущее мучение. Не каблуки, а шилья.
— Для любви на любую жертву согласна, — со вздохом ответила Машенька, и веселые с искоркой глаза ее сразу загрустили. — Тебе вот хорошо, ты счастливая. За тобой такой красивый парень ухаживает. А я первый раз полюбила, и тот обходит, не замечает. Ростом не вышла.
«Счастливая», — с болью в сердце повторила Ира слова Машеньки и прекратила этот тяжелый для нее разговор.
Наконец настала суббота. Первой в комнате девушек проснулась Машенька. Она прямо с койки перебралась на подоконник, встала на остренькие коленки и прильнула к стеклу так плотно, что ее аккуратный носик сплюснулся пятачком. Но разглядеть, чем вызван слышимый за окном раскатистый смех Гоши, так и не могла. Веки были такими тяжелыми, словно налитые свинцом. Протерев маленькими, детскими кулачками глаза, она вновь выглянула на улицу и закричала сиплым заспанным голосом:
— Прибыл! Прибыл! Да вставайте же вы, сони! Автобус прибыл!
— Ты бы сбегала, разбудила ребят! А то они, наверное, еще дрыхнут, —
