Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев

— Не спится? — встретив Иру, спросил Костя. — Или свежим воздухом подышать надумала?

Ничего не отвечая, Ира уткнулась лицом в грудь Рябчикова.

— Что случилось? — с тревогой спросил Костя.

— Ничего, Костя… Теперь уже ничего. — Ира схватила Костю за плечи и еще сильнее прижалась к нему. Потом испуганно отстранилась, отдернула руку, спросила:

— Что это? Кровь? Костя, что с тобой?

— Очевидно, царапина. Только что с волками дрался.

— Сейчас же снимай шинель, я посмотрю, — категорически потребовала она и, взяв Костю за руку, потащила его к ярко светившемуся окну дома.

— Я серьезно говорю, мне не больно. — На самом деле в эту самую минуту он искренне хотел быть серьезно раненным, чтобы Ира пробыла с ним как можно дольше.

Не слушая Рябчикова, Ира быстро сняла с него шинель, осмотрела плечо. Рана действительно не вызывала тревоги.

— До дома потерпишь, — сказала она, накладывая на плечо свежий носовой платок. — А теперь расскажи, как все произошло?

Костя коротко, в двух словах, рассказал о схватке на овчарнике; и рассказывал он так, будто все было не с ним лично, а с кем-то другим и не час назад, а давным-давно.

И Ира отнеслась к этому безучастно. Она снова стала тихой, задумчивой. Долго прогуливались молча, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. Наконец он несмело произнес:

— Помнишь, Ира, я однажды заявился к тебе пьяный. Я ведь тогда правду сказал.

— Не надо, Костя, — прервала его Ира. — Ни к чему это. Я люблю другого. И ты это хорошо знаешь. Спокойной ночи.

Ира быстро повернулась и пошла от него прочь.

Дома Костю ждали. На столе был накрыт ужин. Отец делал вид, что читает «Правду». Мать вязала из шерсти носки, стоя среди комнаты, прямо под лампочкой.

— Вот и заявился наш гостенек, — сказал Поликарп Осипович, откладывая газету в сторону. — Жив и здоров. А ты все охала, что замрет не евши-то.

Мать, бросив вязание, пошла на кухню и в ту же минуту вернулась с дымящимся горшком.

— Садись, Костик, — засуетилась она. — И отец без тебя до полуночи голодный. Заждались.

Костя сел за стол и, как бы между прочим, сказал:

— Деда Прохора на кошаре заменить надо, отец. Совсем одряхлел старик. А то волки вам овец погубят. — И Костя рассказал, что произошло на овчарне.

Мать перепугалась, потребовала, чтобы Костя немедленно снял рубашку и показал плечо. И только убедившись, что царапина не глубокая и совсем не опасная, успокоилась и присела рядом с сыном.

— Ешь, Костик, ешь. В городе-то, наверно, голодный живешь. Знаю я тебя. Не досмотри — целый день куска в рот не возьмешь. Вишь, как похудел. Одни скулы торчат.

— Что ты, мама. С питанием у нас хорошо. Рядом с общежитием столовая.

— Да вижу, вижу по тебе, что хорошо, — и, вспомнив, сообщила: — Девчата забегали, тебя спрашивали. Повидаться хотели.

Как бы в подтверждение слов матери за окном прозвучала частушка:

Ты, залеточка, залеточка,

Вертячие глаза.

На тебя, моя залеточка,

Надеяться нельзя.

— Тебя касается, — буркнул отец.

Костя промолчал. Поужинав, Поликарп Осипович положил ложку, обтер ладонью присаленные седые усы, сказал:

— Давай, сынок, поговорим, как нам быть дальше. Не наработался еще в городе?

— Дай ты, Поликарп, хоть оглядеться парню. Опять за свое.

— А что ему оглядываться? Не куда-нибудь приехал, а домой, к родителям. Ну так как, сынок?

Не хотелось Косте начинать прежний разговор, и, чтобы прекратить его сразу, он ответил напрямик:

— Нет, не передумал, отец. Да и что я буду делать здесь? Молодежи совсем не осталось в колхозе. От скуки подохнуть можно.

Поликарп Осипович раскурил папиросу и долго молчал, смотрел на стол в одну точку. Потом с упреком сказал:

— Не бежать от скуки надо, а бороться с ней. Понимаю, скучно. Нет театра, даже нет хорошего клуба. Кино и то не каждый день. Танцуют у нас не так, как в городе. Одним словом, в свободное время некуда податься. Бродят вон ночами по улице и воют. — Поликарп Осипович кивнул в сторону окна, имея в виду недавно услышанную частушку. — А кому это нужно? Ведь не нам же, старикам. Так почему же вы, молодежь, бежите из села, а не создаете здесь культуру? Почему? Молчишь. Нечего сказать, потому и молчишь.

Поликарп Осипович продул табачным дымом усы, продолжал:

— О хлебушке нашем насущном тоже помнить надо. Мы стареем, а машин в колхозе с каждым днем все больше и больше становится. Кто же сядет на них? Кто работать будет? А? Опять молчишь.

— Ну что ты прицепился к парню? — вмешалась мать. — Будто на нашем свет клином сошелся. Один он из колхоза ушел, что ли?

— В том-то и беда, что не один. Как кто десять классов закончил, так сразу колхоз побоку и в город. А это разве дело? Ты где знаний набрался? Тут? На родной земле? Тут и отдавать их надо.

— Отец…

— Да ладно, молчи уж. Знаю, что скажешь.

На дворе хрипло, спросонья пропел петух. Ему откликнулся соседский. И, как по цепочке, петушиная перекличка покатилась по всему селу.

— Спать бы ложились, — сказала мать. — Петухи уж полночь прокричали.

— Воскресенье завтра, выспимся, — ответил Поликарп Осипович.

— Кому воскресенье, а тебе-то все одно с зарей в поле. Да и парню с дороги отдохнуть надо.

Мать свернула в комок свое вязанье, скрепила спицами, положила на подоконник и ушла в спальню.

Поликарп Осипович взял другую папиросу, долго крутил ее в пальцах, разглядывая, как диковинку, о чем-то напряженно думал.

— Ты, отец, на меня не обижайся, — заговорил первым Костя. — Но в том, что молодежь уходит из села, виноваты и вы, отцы. Не думали вы раньше о нас, да и сейчас мало думаете.

— Вот-вот. Я так и думал, что ты это скажешь. А то, что нам не до танцев было, не до театров, так это вас не касается. Э-э-э, да разве вы это поймете?

Поликарп Осипович поджег папиросу, поднялся.

— Завтра, наверное, не увидимся. Уеду чуть свет, ты еще спать будешь.

…Кровать Кости так и стоит на старом месте, в комнате, хотя последние три года спит он на ней редко, только от случая к случаю. Матери, очевидно, легче переносить разлуку с сыном, когда она постоянно видит рядом его кровать. Ей кажется, что Костик отлучился ненадолго, что вот-вот он прибежит, как всегда, запыхавшийся, наскоро покушает ватрушек, запьет молоком и, едва коснувшись постели, уснет.

Но на этот раз Костя уснул не сразу. Хотя и не хотелось думать о разговоре с отцом, мысли как-то сами вертелись