Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Нашелся поросенок: собака чья-то его в воду загнала, лает, прыгает, наскочить готова — ходу из воды, бедному, не дает… Явилась вечером уборщица домой вся в грязи, исцарапанная… и поросенок не лучше! Мужик-то бабу свою не сразу и признал… Теперь ребята в цеху донимают ее расспросами, спрашивают, когда опять поросенка покупать пойдет? А она смеется: бывает и на старуху проруха…
Хохот в комнате стоял пуще прежнего.
Мать оглядела старшего сына и подошла к Илюхе:
— Шел бы и ты, потанцевал бы. Выходной ведь. Обуть-одеть есть чего, а ходишь… от людей совестно.
— Правда, Илюха, пошли! — принялась трясти его за рукав Лена.
Илюха почесал затылок, на Даньку взглянул и, будто подневольный, пошел переодеваться.
В клубе Илюха был недолго. Мать не удивилась его раннему возвращению. Она поставила в кухне на стол чашку с творогом, хлеб нарезала и ушла в свою спаленку. Илюха съел творог, запил ковшом воды из ведра, направился было к себе, но увидел в Данькиной комнате свет, завернул к нему:
— Чего не спишь, полуночник?
— Лена книжку интересную дала ненадолго. И тебя дожидался…
Илюха полистал книгу.
— А уроки?
— Все в порядке! — поспешно отозвался Данька. — Можешь проверить. Даже абзац по «немцу» лишний перевел…
— Ну-ну. — Илюха постоял, засунув руки в карманы, чуть покачиваясь с носков на пятки, посмотрел на Даньку, на темное, занавешенное подшторником окно. — Алексей танцует! Красота! Смотреть приятно… Да-а… Эх, Данила, а ночь-то какая!.. В такую ночь в лесу…
И так разговорились Данька с Илюхой, будто целый месяц копили эти разговоры.
Засыпая, Данька думал о том времени, когда вырастет и будет ходить за Илюхой немой тенью, коротать с ним ночи у костра и радоваться утру, птицам, солнцу…
Однажды Данька с ребятами уговорился идти в кино.
Мать полола в огороде морковь, и Данька попросил у нее денег. Она выпрямилась, оглядела недополотую гряду, спросила, зачем ему деньги понадобились, затем указала на недополотый конец, чтоб помог.
Илюха, увидев мать с Данькой в огороде, остановился у калитки, постоял, затем медленно направился к ним, встретился с матерью взглядом и тут же отвел глаза:
— Мама… Мам… немцы границу нарушили… сегодня ночью… Война началась…
Алексей был в доме отдыха.
Илюха записался добровольцем и уехал на фронт в первые же дни войны.
Алексей, не дожив до срока, приехал домой, и Данька поразился, увидев старшего брата, — так он осунулся и помрачнел.
Когда уехал на фронт и Алексей, в доме Елоховых стало непривычно пусто и тоскливо.
Данька, придя из школы, помогал матери по хозяйству, делал уроки и отправлялся на улицу, разгребал снег, носил воду, ширыкал с ребятами дрова. Не зная, чем бы еще заняться, они принялись строить из снега Берлин. Построили и начали его бомбить — кидать с крыши сарая деревянные чурбаки — бомбы, атаковать пехотой и танками — топтать и наезжать на постройки одноколесной тачкой… И до того разворочали, разбили вражеский город, что когда увидели его развалины — сами ужаснулись, явственней представили: что же делается там, на войне, — и будто враз повзрослели.
День ото дня жизнь становилась трудней, напряженней, некоторые ребятишки-подростки уже пошли работать на завод и на железную дорогу.
Данька тоже подумывал бросить школу и устроиться куда-нибудь на работу, да боялся пока сказать об этом матери.
Как-то по радио передали в сводке Совинформбюро, что советские войска сбили над Москвой двадцать семь самолетов противника. Данька делал уроки и слушал. «Сколько же это будет? Много или мало?» — думал он. Достал с полки старые тетрадки, выдрал листы и принялся делать бумажные самолеты — голуби, какие с ребятами еще летом пускали. Сделал, раскидал по полу.
Пришла мать, постояла, посмотрела, а потом спросила:
— Чего это?
— Наши над Москвой сбили двадцать семь вражеских самолетов. Вот сколько, — показал он на бумажных голубей.
Мать еще постояла, посмотрела.
— Много… — вздохнула и отошла.
Данька с матерью теперь ютились в основном на кухне — здесь теплее и не так чувствовалось одиночество в большом доме; делили пайку хлеба на завтрак, обед и ужин, незаметно каждый старался дать другому кусочек побольше.
Оживлялась мать, когда приходили от сыновей письма. Алексей писал часто. Почерк у него ровный, разборчивый. Служил он топографом в артиллерийской части. Ни мать, ни Данька в ту пору не знали, что такое топограф. Мать предполагала, что это особая на войне должность, и притом немалая. Прочитав то место, где старший сын просил мать беречь себя и Даньку, она смахивала навернувшиеся слезы.
От Илюхи письма приходили короткие, писал, что и на фронте зачислен охотником — снайперит!
Мать долго вдумывалась в эти Илюхины слова, заставляла Даньку перечитывать письмо по нескольку раз и ворчала несердито: «Ведь на войне, а все шуточки…»
Когда в палисаднике начинали щебетать и гоношиться птички, земля парила влагой от растопившихся под солнцем снегов, а угоры чадили зеленоватым дымком нарождающейся травы, мать с утра до вечера возилась в огороде. Притомившись, иногда садилась на лавку, звала Даньку, если он случался дома, и вела разговоры об Илюхе:
— В такую пору сталевар наш уж на лес заглядывался, и дождь ли, ветер ли — ружьишко за плечо — и туда, во-он по той дороге, за Архиповку, — вглядывалась она в даль. — А я, грешница, ругалась… Ох, Илюха, Илюха! Вернись только живой — слова поперек не скажу, ходи, сколько душе угодно, раз ока у тебя такая лесная оказалась…
Закончил Данька семилетку, тут же забрал из школы документы и поступил в ФЗО, то самое, где когда-то учился Илюха.
Время военное, тяжелое, рабочих рук не хватало, и срок обучения сократили. Данька учился старательно, серьезно, не то что в школе. Когда проходил в мартене практику, работал, как заправский сталеплавильщик, часто подменяя подручного.
В этот раз Данька, как обычно придя с работы, снял в сенках брезентуху, войлочную шляпу, рукавицы сунул на оконце, вошел в кухню и видит: сидит мать у стола, а по другую сторону пожилой, незнакомый мужчина.
Данька постоял у порога, прислушался к тому, о чем говорила мать.
Она рассказывала про Илюху, рассказывала все по порядку, не сбиваясь, не перескакивая с пятого на десятое, а последовательно и подробно: как рос, как учился, как работать пошел, — будто печально и осторожно шла по Илюхиной жизни, и чуть слышно повторяла: «И жизни-то не увидел… Зачем так?» — Она горестно сдвигала реденькие брови, закусывала дрожащие губы и старательно принималась разглаживать на коленях фартук.
Данька подошел, поздоровался с мужчиной за руку и приблизился к
