Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Усталость Илюха никому не показывал. За столом ел любую еду. Иногда, наблюдая за сыном, мать необидно шутила:
— Илье нашему полешек наруби помельче да сдобри — съест и еще спасибо скажет! — И тут же серьезно, раздумчиво продолжала: — В мартене, у печки жариться всю смену, да если плохо есть… — Она услужливо подкладывала сыну в чашку картошек или каши. — Ты ешь, Илья, ешь, знай! Каша, она колом не станет, а силы прибавит, еда пользительная… Отец, бывало… — Вспомнит мать про отца и смолкнет, загорюнится.
Иногда Илюха располагался за Данькиным столом: заряжал патроны или делал чучела. Как он их делал! С какой любовью и ловкостью «оформлял» головку, лапки, расправлял каждое перышко… Данька смотрел на брата, на его руки, с виду обыкновенные, даже грубые от работы, и удивлялся, как у него все здорово и ладно получается. А Илюха, столько времени провозившийся над чучелом, с легкостью, не раздумывая, отдавал его потом кому-нибудь из знакомых.
Получки у братьев были в разные дни, и распоряжались они ими по-разному. Алексей заходил в магазин, непременно покупал матери какой-нибудь небольшой подарок: то платок на голову, то ситчик, то чулки. А однажды купил электрический утюг! И еще непременно покупал бутылку кагора, немного конфет — для Даньки и матери, и дорогих папирос — «Наша марка» — для себя.
Мать переживала горделивую радость за сына, сокрушалась, что отец не дожил, посмотрел бы… Ставила на стол пригодившуюся ко времени закуску и жарила яичницу.
Алексей первым усаживался за стол, в передний угол, на отцовское место — старший, разливал по стаканчикам вино, пододвигал к себе чистую тарелку, вилку и первый поднимал стопку. Пили за здоровье матери, потом за светлую память отца. Затем Алексей глядел на Даньку, указательным пальцем касался бутылки и многозначительно поднимал его вверх — тебе, мол, рано! — и пододвигал ему конфеты.
Не всю получку отдавал Алексей матери, и она это знала, но на сына не обижалась, потому как понимала: Алексей — человек видный, да и барышни есть, их в кино водить полагается, в клуб, конфетами угощать…
День получки Илюхи в доме Елоховых событием не был.
Получив первую большую получку, Илюха тоже решил подобрать для матери подарок и купил ей резиновые ботики на каблучке — они только что входили в моду. Мать посмотрела на те ботики, повертела в руках и примерять не стала, а вздохнула и убрала в сундук — ни туфель, ни калош на каблуках она и молодая не носила. В другой раз купил Илюха матери белую шелковую кофту с короткими рукавчиками. Мать долго рассматривала подарок, примерила даже, но опять вздохнула, сложила кофту и убрала в сундук — в ее годы такое уже не надевают…
Расстраивался поначалу Илюха, а потом бросил, стал приносить матери всю получку. Он клал перед нею стопку из десяток и тридцаток и говорил всякий раз одно и то же:
— Вот тебе, мама, деньжишки на харчишки! — и принимался раздеваться.
Илюха громко бренчал умывальником, отфыркивался, что-то бормотал и плескался так, что брызги летели чуть не до стола. Он сам же потом затирал мокрое на полу, наскоро причесывался и, усевшись за стол, пододвигал поближе чашку с супом, брал хлеб и принимался за дело — без супу Илья не человек — мать это знала.
Мать мыла руки, садилась сбоку стола и, шевеля губами, считала деньги, расправляя на них каждую морщинку, каждый загнувшийся уголок, и, опустив руки с зажатыми в них деньгами на фартук, глядела на сына, тихо вздыхала — очень она боялась, как бы не охмурила такого простодушного пария какая-нибудь расторопная да ухватистая девка, — на большие-то сталеварские денежки любая позарится, — а парень счастья не увидит…
О Даньке у матери в ту пору были тревоги и заботы не такие большие: учился бы как следует, закончил бы десятилетку и поступил бы в институт, чтобы инженером стать. Алексей с Ильей выучить пособят.
Как-то Лена с Ирой пришли к Елоховым, Алексей стал собираться с девушками на танцы. Пока он наглаживал брюки да переодевался, пока галстуки примерял, Илюха оглядел Лену с ног до головы и сказал:
— Лен, ты что-то последнее время наряжаться больно стала, уж не замуж ли собралась? — Потом хитровато прищурился и добавил: — А что, как мужик тебе пьяница попадется или такой трудяга-доходяга, о которых говорят: «В нем — с сапогами двадцать килограмм!» — на хлеб не заработает. Тогда как?!
— Того и боюсь, — отшутилась Лена.
— А хочешь, научу, как узнать, пьяница или нет твой жених?
Лена с готовностью пододвинулась к Илюхе. Он с серьезным лицом пристально посмотрел на Лену, затем в потолок ненадолго уставился, потер под носом пальцем и таинственным голосом начал:
— Когда луна наполнится, надо занести в избу курицу, лучше — породистую. Только ни в коем случае не бери у наших соседей. У них не курицы — собаки! Не только зерно, а и тебя склюют! Данька с дружком своим закадычным подложили под наседку вороньи яйца… Вывелись или нет воронята — сказать не могу, а курицы — шакалье шакальем!.. Та-ак. Поставь чашку с водой, блюдце с овсом… и еще пятак положи, а лучше — полтинник. Подсади курочку и загадай: если она примется пить воду — не ходи — горя намычешься. Если хохлатка примется зерно клевать — к богатству! Дуй без оглядки! Если же пятак топтать станет — скупердяй тот человек, тут уж на твое усмотрение…
Лена звонко смеялась. Ира закусила губы, чтобы тоже не расхохотаться, считая, что над глупостями смеяться не следует.
В комнате стоял хохот. Вошел Алексей, посмотрел на девчат и с упреком уставился на брата.
— А я чего такое сделал? Чего такое сказал? — с показной обидой пожал Илюха плечами. — Не обманул ведь… Ну, ладно, раз такое дело, давайте я вам про нашу уборщицу лучше расскажу. На той неделе ходила она в деревню — поросенка покупать. Купила, магарыч распили, — все чин чином. Только загостилась она там малость, а идти-то верст семь, да лесом. Шла, говорит, шла, в лесу вовсе сумеречно уж сделалось, запнулась да как грохнулась — елки закачались! Она в одну сторону, поросенок в другую. Пока ругалась да поднималась — поросенок-то — из мешка, и был таков! Убежал… Поискала, говорит, поискала, покликала — все без толку. Ни с чем домой пришла. Дома мужик спрашивает:
— Ну, купила поросенка?
— Купила.
— А где он?
— Да пропали бы вы оба пропадом!.. Убежал…
— Куда?
— А я почем знаю?
