Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Но пока это мечты, далекие от сбыточности.
Я говорю так потому, что вчера Вы неоднократно повторяли: «Зоотехник… зоотехник…» и при этом снисходительно улыбались. И вообще, наверное, думаете, что навряд ли получится из меня образованный интеллигент-специалист (не то что Вы!). В Вашем понятии это, наверное, унизительно — быть зоотехником… Но у меня на этот счет есть свое мнение, и я во что бы то ни стало буду зоотехником! Вы правы: я никогда не покину свои Пальники! Никогда не расстанусь со своим родным селом, и еще — никогда не перестану любить Вас, даже если любовь моя окажется без взаимности.
Зинаида».
Зинка, не перечитав написанное, сложила листок вчетверо, положила в книгу и с облегчением вытянулась на кровати. Но тут вспомнила — в Заречье поедет дядя Миша. Она взглянула на часы, быстро поднялась, оделась и, запечатав письмо в конверт, выбежала на улицу.
У соседнего дома стояла машина-молоковозка. Зинка немного успокоилась, приняла беспечный вид и направилась к соседям.
— Дядя Миша! — окликнула она немолодого, сидевшего возле окна за столом мужчину. — Вы сейчас в Заречье?
Сосед выглянул в окно:
— В Заречье. Вот пообедаю и двину. А тебе чего в Заречье-то? Подвезти?
— Не-е! — смешалась Зинка. — Вот письмо надо передать… Там ребята-студенты у Федотовны гостят, так им… — Перегнувшись через палисадник, Зинка отдала письмо и побежала домой.
«Поверьте, моего стыда Вы не узнали б никогда, когда б надежду я имела…» — шептала, как в лихорадке, Зинка, и в душе, в самой ее глубине, тайно надеялась, верила, ждала. И вместе с тем уже раскаивалась, проклинала себя, что отправила письмо.
Вечером кто-то незнакомый поднялся на крыльцо. Зинка, заслышав шаги, распахнула дверь и, увидев Женю, вскрикнула от неожиданности, попятилась было, но стиснула руки в кулаки, прищурившись и испытующе глядя на гостя, поздоровалась, постояла в раздумье: пригласить его в дом или увести подальше с глаз людских, — огляделась вокруг и предложила сесть на скамейку.
— Зина, мне сегодня передали твое письмо… — заговорил Женя, пошарил по карманам, собрался закурить, но раздумал. — Мне не приходилось получать подобных писем… Тебе сколько лет?
— Шестнадцать.
— Шестнадцать… А что ты обо мне знаешь? За что полюбила-то? — серьезно и в то же время тепло спросил он и попытался заглянуть ей в глаза, но Зинка опустила голову, уставилась перед собой. — Ничего ты обо мне не знаешь, — с задумчивой грустью проговорил он. — Танцевали… Ну и что? Два раза домой проводил. Ну и что? И в любви я тебе не объяснялся… Да я даже не думал… И обидеть тебя ничем не хотел… Ты — славная, хорошая девушка. И будет у тебя в жизни еще все, поверь мне, Зина!
От соседей вышла Ульяна. Увидев дочь возле дома не одну, замедлила шаги, поздоровалась смущенно, посмотрела на молодого человека, задержала проницательный взгляд на дочери.
Евгений, прежде чем ответить на приветствие, быстро встал, сказал: «Здравствуйте», — и так стоял, пока Ульяна не прошла в дом.
Евгений опять сел рядом с Зиной, взял ее руки в свои и доверительно продолжал:
— То, что сейчас с тобой происходит, — выдумка, легкое, приятное заблуждение… Все пройдет… Но если ты и дальше будешь давать такую волю своим чувствам — тяжело тебе будет… Это в романах так бывает, что влюбленные только то и делают, что вздыхают да в любви объясняются… В жизни не так, в жизни — больше действуют… Поняла ты, головушка садовая?!
Сидела Зинка словно в волу опущенная и от слов парня, как от ударов, все больше сжималась.
— А может, я женатый и жена у меня хорошая… Допустим, геолог она… сейчас на практике, вот я и махнул сюда с ребятами… Возможно такое?.. — чуть покачиваясь, раздумчиво говорил он и время от времени надавливал своей большой ладонью на руки Зинке, как бы для убедительности. — И ты выкинь это из головы, успокойся… — Он поднялся со скамьи, осторожно за плечи поднял Зинку, осмотрел ее с ног до головы, словно старался запомнить, улыбнулся ободряюще, встретившись с нею взглядом, и сказал:
— Ну, я пошел! Всего тебе!..
— Спасибо. До свидания, — почти беззвучно отозвалась Зинка.
Тихо было вокруг, так тихо, что Зинка отчетливо расслышала стрекотанье одинокого кузнечика в зарослях полузасохшей крапивы возле изгороди.
Переживая странное чувство растерянности и тоски, Зинка беззвучно плакала, слизывая с губ слезы, глядела на черное огромное небо в редких звездах, стараясь успокоиться. И тут она увидела падающую звезду.
С остановившимся сердцем она впилась взглядом в яркий, космический след и неожиданно вспомнила, что в этот момент надо успеть загадать желание и оно сбудется…
Данька Елохов
Он сидел в углу у окна, на прилавке закрытого до утра газетного киоска. Вокзал, с прокопченным серым потолком, обшарпанными стенами, кишмя кишел. Были тут русские и нерусские, военные и гражданские, взрослые и дети. Люди ютились на подоконниках, узлах и чемоданах, тесно и неудобно маяли сон на лавках и на полу. Иные неприкаянно слонялись взад-вперед из зала в зал, перешагивая через спящих. Усталые мужики и бабы, одержимые надеждой, настойчиво и обреченно торчали возле касс.
Над всем этим людским скопищем тяжело, почти ощутимо висел спертый воздух, пропитанный едкой карболкой.
Даньку ошеломил огромный людской табор. Он с трудом доискался последнего в толпе возле кассы, занял очередь, постоял. Ноги ломило в икрах, а ступни жгло и давило так, будто шерстяные носки враз взялись рубцами: он уж много дней, с тех самых пор, как приехал, не разувался и не спал по-человечески.
Данька подождал, когда за ним выстроилось с десяток человек, пошел искать место, чтоб присесть.
Он долго ходил из зала в зал, тоже перешагивал через спящих, останавливался, глядел вокруг, пока не устроился на прилавке газетного киоска, осторожно потеснив старика с мальчонкой.
Старик чутко вскинулся, пододвинул к себе разоспавшегося внука, кивнул Даньке, мол, устраивайся.
Данька уселся, снял рюкзак и какое-то время безразлично наблюдал вокзальную жизнь.
Появилась уборщица с ведром и шваброй, усталая и сердитая. Она бесцеремонно бухнула в ведро швабру, обмотанную мешковиной, затем, отяжелевшую от воды, плюхнула ее на пол и стала возить ею из стороны в сторону. Женщина не щадила ни котомки, ни чемоданы, ни вытянутые ноги спящих.
Данька посмотрел на уборщицу, размахивающую шваброй, как косарь литовкой, вспомнил мать, как она, бывало, так же, широко, но не зло, а ловко, будто играючи, косила выстоявшуюся траву. Платок сбился на ухо, в кармане фартука лопатник — косы отбивать. Фартук яркий, синий с желтенькими листочками и с
