Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
На танцы Зинка все-таки пошла. Она надела шерстяную кофту, припудрила нос, причесалась помодней, как умела, и отправилась. Это были последние танцы — у студентов заканчивались летние каникулы, да и ей тоже скоро уезжать. Ребята наперебой приглашали Зинку танцевать, она всем отказывала, ждала заречного студента.
Заречные явились на танцы в самый разгар. Евгений быстро отыскал среди девчат Зинку. Она, сдерживая насморк, едва дыша от волнения и недомогания, часто сбивалась с ноги, путалась, а потом не выдержала, высвободила руку из его руки, вытащила из рукава платок, направилась в угол. Евгений с недоумением посмотрел на девушку и пошел вслед за нею.
— Ты чего, Зина? Случилось что-нибудь? Или заболела?
— Я простыла, — тихо ответила Зинка.
Женя бережно взял ее под руку и, ограждая от танцующих, вывел из клуба.
Подойдя к дому, Зинка опустилась на скамейку, Евгений сел рядом, накинул ей на плечи курточку, взял ее руки в свои, стал отогревать.
— Не горюй! — ласково начал уговаривать он Зинку. — Выздоровеешь! И на зоотехника выучишься, и сельское хозяйство поднимать будешь в своем родном колхозе. В люди выйдешь, в герои… — шутил он.
Зинка с трепетом слушала Женю, старалась как можно тише шмыгать носом и через силу улыбалась.
— У вороны боли, у сороки боли, а у нашей Зины все скорей подживи… — говорил он нежно, ласково, как маленькой. — А потом время подойдет, и забудешь, что когда-то покорила сердце одного юного студента, уйдешь в науку… — продолжал он. — А вот Пальники свои уже не забудешь, потому что хорошо у вас тут… так хорошо… — Евгений не договорил, шумно перевел дух, на мгновение притиснул девушку к себе и поднялся. — А теперь домой… прими-ка аспиринчик — и баиньки…
Зинка взглянула на него слезящимися глазами, хотела сказать ему что-нибудь обидное, резкое, но лишь сердито стянула с себя его курточку.
Парень принял ее, долго и грустно смотрел на Зинку, затем кивнул, не унывай, дескать, поднял прощально руку, повернулся и зашагал туда, откуда все еще доносились звуки баяна.
Зинка медленно поднялась на крыльцо, как подкошенная осела на прохладный пол, сложила на коленях руки и уронила на них голову.
Горько, надрывно, как женщина, убитая горем, плакала Зинка, зажимая руками рот.
…Ульяна заворочалась на скрипучей кровати.
— Сколько-то время? — не то спросила, не то подумала она вслух.
Зинка не отозвалась.
Мать подождала, прислушалась, когда дочь разденется и уляжется, но та недвижно стояла у окна и швыркала носом. Ульяна, почувствовав что-то неладное, приподнялась на локте, настороженно, вслушалась и окликнула дочь:
— Сколько там время, Зинаида?
— Одиннадцать, — наугад ответила Зинка.
— Одиннадцать? — переспросила Ульяна. — Я уж сколь поспала, а все одиннадцать!.. — Она еще что-то побормотала и поднялась. Безошибочно угадав над столом выключатель, зажгла свет, взглянула на ходики, тикавшие над комодом, вопросительно уставилась на дочь: — Чего обманывать-то?
Зинка зажмурилась от яркого света, отвернулась к занавешенному окну. Ульяна приблизилась к дочери, заглянула сбоку в лицо.
— Да что с тобой, доченька? — всполошилась мать. — Обидел кто?.. — Ульяна сходила на кухню, принесла воды из самовара и остановилась перед дочерью в раздумье. — Так и будешь до утра стоять да носом швыркать или как? Где-ка была-то до такой поры? — укоризненно спросила она.
— На крыльце сидела… — тихо отозвалась Зинка. — Мне бы порошок… прямо морозит всю…
— Ох, господи! — испугалась Ульяна, пощупала лоб дочери. — Вся-то как уголь!.. Сдались тебе эти танцы… Скоро ехать… надо было и об этом подумать, не маленькая… — Ульяна помогла Зинке раздеться, разобрала постель, повесила на спинку стула одежду.
Зинка улеглась.
На кухне Ульяна быстро разожгла самовар, налила в грелку воды, порывшись в коробке, достала пакетик с порошками.
Всю ночь металась Зинка в жару. Ульяна, не сомкнув глаз, сидела возле дочери, поила ее чаем с малиновым вареньем, прикладывала на лоб мокрое полотенце.
Под утро Зинка уснула. Дыхание ее выровнялось. Ульяна, поглядывая на дочь, тихо ходила по избе: топила печь, варила еду, а управившись с делами, стала собираться на работу. Перед тем как уйти, она присела на табуретку возле кровати.
Зинка, почувствовав материнский взгляд, открыла глаза и зажмурилась от солнечного света, но тут же улыбнулась.
Мать ушла успокоенная.
Зинка накинула халат и вышла на крыльцо, наскоро умылась и, на ходу утираясь холодным полотенцем, вернулась в избу.
Дома тепло. Из печи вкусно пахло щами и напревающим в чайнике зверобоем. Зинка налила в кружку ароматного навара, положила сахару и, прислонившись спиной к шестку, стала отпивать чай небольшими глотками.
Снова нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. Зинке вдруг нестерпимо захотелось побежать в заречную деревню, разыскать там Евгения, посмотреть ему в глаза, прочитать в них о его чувствах, пережить радость встречи перед тем как разлучиться.
«А он? Обрадуется или посмеется? Что скажет? О чем спросит?» — мучительно раздумывала Зинка.
Она решительно выдрала из тетради лист, полусидя устроилась в постели, положила под бумагу книгу и стала писать письмо.
Дорогой Евгений!
Зинка зачеркнула «дорогой», написала: «Уважаемый!»
Я к Вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
(Пушкин. «Евгений Онегин»)
Зинка написала эпиграф, сверила текст по книге и собралась писать письмо, уже свое.
Письмо не получалось. Зинка рвала, комкала исписанные наполовину или только начатые листы и снова писала. Внутри у нее все сжалось от напряжения и отчаяния. Она закусила губы, отложила потоньчавшую тетрадь в сторону, надела халат, поднялась и, обхватив себя за локти, в задумчивости прошлась по избе.
Ничего на ум не приходило. Наконец она вывела:
«Я вам пишу!
Уважаемый Евгений!
Я не просто так поставила эпиграфом в письме к Вам пушкинские строки, а потому, что в наших отношениях, я думаю, есть много общего.
Я столько передумала и пережила за эту ночь. Я готова была побежать к Вам, чтоб сказать о том, как я к Вам отношусь… И побежала бы! И никакая сила не смогла бы меня удержать, если, б я только знала, что не безразлична Вам. Если б я только знала!
Но я не знаю и потому пишу, чтоб (вдруг!) не встретиться с Вашим равнодушным (если не насмешливым) взглядом. Но сказать я Вам должна все!
Я Вас полюбила! На всю жизнь! И в этом я не виновата!.. И если бы могла знать о Ваших ко мне подобных чувствах, — не было
