Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Данька, облокотившись на рюкзак, подпер ладонью голову и, уже безразлично глядя на уборщицу и на все вокруг, задумался, вспомнив о матери, о братьях, и лишь иногда резко поворачивал голову на неожиданный вскрик или стук. Ему нестерпимо захотелось домой, к матери, в старый полутораэтажный дом, каких на Урале много, в свою комнатушку, отгороженную от комнаты братьев беленой заборкой.
Данька в семье был младшим. Родители и ругали, и баловали его больше, чем старших сыновей, Алексея и Илью. Отец работал на заводе, в прокатном цехе. Отпуск приурочивал к осени — любил в эту пору побродить с ружьишком по лесу, хотя азартным охотником не был, а весеннюю охоту не признавал вообще.
Весной, в половодье, в свободное время они с Данькой садились в лодку и отправлялись на полузатопленные луга спасать птичьи гнезда. Данька осторожно подгребал веслом, удивлялся, как отец ловко и бережно подхватывал намокшее гнездо, иногда вместе с кочкой, и перетаскивал его в безопасное место.
Пробираются они, бывало, на лодке меж зарослей, а плишки да кулички перепархивают с куста на куст, вслед за насиженным гнездовьем, какое-то время сидят в отдалении, не решаясь приблизиться, однако, уверившись в безопасности, успокоенно располагаются в гнезде.
Иной раз долго провозятся отец с сыном и обратно переправляются уж в сумерках. Покончат с делом, усядутся в лодку, отчалят от берега, и отец облегченно проговорит:
— Теперя выведутся птички-невелички, не погибнут… Загомонят, гляди дак, скоро зачивкают…
Однажды в большую водополицу отец долго бродил по студеной воде — на лодке подобраться было трудно. Данька терпеливо ждал, когда отец вернется, сдерживал лодку на месте и вздрагивал, если из зарослей неожиданно вылетала потревоженная утка. Данька весь уж закоченел, но звать отца боялся, думал, что тогда он больше уж не возьмет его с собой. Наконец Данька увидел, как отец, шумно разбрызгивая воду, неуклюже поковылял к ближнему обсохшему мыску. Данька перепугался, окликнул его.
— Да погоди ты!.. Судорога ноги свела…
Данька тут же бросил на дно лодки весла, схватил шест и начал продираться к мыску сквозь разросшиеся тальники.
Отец ворчал на Даньку, что столько времени метусится, и со стоном растирал сведенные судорогой ноги.
Сильно отец тогда простудился, тяжело заболел и умер от крупозного воспаления легких.
Следующей весной спасать птичьи гнезда Данька поплыл с Илюхой. Мать сначала добром отговаривала сыновей, потом ругалась, мол, от одного горя не оправились. Но пересилить их норов не смогла, махнула рукой — в отца пошли, упрямые!
Алексей — старший сын — работал в проектном бюро копировщиком. После смерти отца мать, Данька сразу заметил это, стала относиться к Алексею с почтением — кормилец и на чистой работе служит… После специальных курсов Алексей получил должность конструктора и стал часто приносить работу домой. Он вытаскивал на середину комнаты квадратный стол, устанавливал на нем чертежную доску, прикалывал кнопками ватман или хрустящую восковку, затем раскрывал готовальню с красным бархатным нутром, где в гнездышках лежали блестящие циркули, измерители и всякие другие чертежные принадлежности; выкладывал резинки, угольники, лекала, а на стол возле доски выстраивал в ряд пузырьки с разноцветной тушью. Кончив приготовления, Алексей закатывал до локтей рукава рубашки, снимал галстук, расстегивал воротник и склонялся над доской.
Данька неслышно пробирался в комнату, усаживался на подоконник или на стул возле окна так, чтоб было видно, как Алексей уверенно и ловко выводит замысловатые линии, кружочки, пишет мелкие цифры и буквы, иногда что-то осторожно подчищает резинкой или бритвенным лезвием, удивлялся его терпению и думал, что никогда не сможет заниматься таким кропотливым делом — это не по нему. Если все ладилось и у Алексея было хорошее настроение, он начинал петь:
Утомленное солнце
Нежно с морем прощалось,
В этот час ты призналась,
Что нет любви…
Дальше он насвистывал тонко, переливчато.
Данька пытался понять: Лена или Ира призналась Алексею, что нет любви? И почему? Вон он какой!..
К Елоховым часто приходили две девушки — вместе с Алексеем они работали. Ира — гордая и капризная, — так казалось Даньке, — ухаживания Алексея принимала снисходительно. У нее были красивые темные волосы, она заплетала их в косу и часто важно поводила плечом — отводила ее за спину. К матери Ира относилась учтиво, всякий раз, бывая у Елоховых, в первую очередь справлялась о здоровье.
Даньке почему-то хотелось, чтобы Алексей больше любил Лену, а не Иру.
Лена на Иру вовсе не похожа. В доме Елоховых она держалась просто и свободно, с удовольствием, без жеманства садилась за стол, если семья обедала, и, как Илюха, тоже все нахваливала. Иногда Лена ходила вместе с Илюхой в магазин, в аптеку — за лекарствами для матери, расспрашивала его про охоту и шутливо, но настойчиво просила хоть раз взять ее с собой.
К Даньке Лена относилась как к братишке, обыгрывала его в шашки, стыдила за грязные ногти, радовалась хорошим отметкам и часто приносила ему читать интересные книжки.
Перед Ирой Данька робел, а Лену любил.
Зимой иногда все вместе отправлялись кататься на лыжах. Алексей наряжался, как на праздник: надевал голубой свитер, шапочку с бомбошкой, непременно брал чистый носовой платок и смачивал его одеколоном.
Илюха катался в телогрейке, в шапке с загнутыми ушами, в валенках, зато как катался! Раз от разу забирался на гору все выше и мчался оттуда с гиком.
Даньке редко удавалось скатиться с крутизны и не упасть. Над ним потешались, особенно Илюха.
Лена тоже падала, даже чаще, чем Данька. Ухнет в сугроб со всего маху и барахтается — выкарабкаться не может. Данька ей руку или палку протягивает, помогает. Отряхнется Лена и опять в гору лезет, не сдается.
После лыжных прогулок девчата обычно заходили к Елоховым. Мать кипятила самовар, ставила на стол варенье, молоко, конфеты, если оказывались, вместе со всеми пила чай, пристроившись поближе к самовару, и ласково поглядывала на сыновей и на девушек.
Потом Алексей играл на гитаре, и все пели.
Пели «Челиту» и «Когда на землю спустится сон», пели про «Пеструху» и про «Соколовский хор у Яра». Алексей при этом изображал самого Соколова, надрывно щипал струны, затем высоко поднимал гитару, словно хотел и в самом деле разбить ее о колено. Ира сделанным ужасом округляла глаза, Лена смеялась, запрокинув голову, Данька от смеха дрыгал ногами.
Громче всех хохотал Илюха. Он вообще был легкого и веселого нрава, ласков и добр со всеми. Воду ли носил, дрова ли колол, а колол он их здорово — чурки с одного маху разлетались! —
