Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев
Гоша нервно поежился, потом тихо, только для Машеньки процедил сквозь зубы:
— Гнать таких из комсомола надо. Вот что я скажу.
Ровно в семь часов началось собрание.
За длинный кумачовый стол президиума села девушка из восьмого цеха и Костя, избранный председателем впервые. Перед настороженно притихшим залом он чувствовал себя так непривычно, что не знал, куда деть свои длинные руки.
С сообщением выступила секретарь комитета комсомола высокая, стройная девушка, с большими задумчивыми глазами, Тамара Зуева. Информация была короткой. Она в нескольких словах рассказала о бесчестном поступке Олега Чайки по отношению к Кудряшовой и обратилась ко всем присутствующим:
— А теперь, товарищи, выскажитесь сами.
— А почему вы о его равнодушии умолчали? Пусть все знают, каков он есть, — сказал кто-то в полной тишине.
Нетерпеливо поднялся Олег. Развязной походкой он вышел вперед и, обращаясь к секретарю, спросил:
— Скажите, товарищ Зуева, кому дано право ковыряться в моей душе? Вопрос о Кудряшовой — это наш личный вопрос, и мы уж как-нибудь в нем разберемся сами, так сказать, без посторонней помощи.
— Ух ты… личное дело! — опять выкрикнул тот же голос. Собрание сдержанно загудело, готовое разразиться страшным шумом, но Костя властно постучал карандашом по пустому стакану, и сразу зал смолк.
— Да, личный, — твердо повторил Олег. — И прошу данный вопрос снять с повестки дня, как неправомочный.
— Безобразие! — без разрешения вскочил Гоша. — Товарищи! Раз он так начал с нами разговаривать, нечего тут и обсуждать. Гнать его из комсомола в шею — и все! Правильно я говорю, товарищи?
Зал взорвался. Напрасно Костя что-то кричал, стучал кулаком по столу, его никто не слушал. Шумели все. Машенька выскочила на середину прохода, подняла руки.
— Дайте мне слово, товарищи! Дайте мне! — кричала она, обращаясь не к председателю, а к собранию. Ее коротенькие, вскинутые над головой руки оказались убедительнее слов председателя. Шум в зале постепенно стал затихать и скоро заглох совсем.
— Только, пожалуйста, не кричите, — просила Машенька комсомольцев. — А то сами ничего не услышите и меня собьете. — Она быстро вбежала на сцену и, немного заикаясь от волнения, продолжала:
— Вот, честное комсомольское, товарищи, я ничего не понимаю. Как же это так? Олег — наш лучший производственник, портрет его давно висит на заводской Доске почета и вдруг такое — девушку обманул. Разве это по-комсомольски?
Скоро Машенька осмелела. Косноязычие, мешавшее говорить в первые минуты, исчезло бесследно, и в полной тишине ее голос зазвучал чисто, как колокольчик.
— Выходит, на работе мы люди одни, а в душе — совсем другие? А может быть, у нас не один Олег такой? Может быть, и мой Гошка такой? А вдруг он меня тоже обманет? Правда! Правда! Это пятно на всех, и на моего Гошку пятно.
Под общий хохот Машенька крикнула:
— Предлагаю исключить Чайку из комсомола и убрать из нашей бригады.
После Машеньки выступали многие, и все в один голос заявили: исключить.
Ира внимательно слушала каждого комсомольца и соглашалась с их выводами. Но какой-то другой, глубокий, внутренний голос решительно восставал против общего мнения. Этот голос с каждой минутой все больше и больше разрастался, креп, призывал к немедленному действию. Она поняла, что должна выступить перед товарищами и во что бы то ни стало защитить Олега. Она знала, что вместе с судьбой Олега решается и ее судьба.
— Дайте мне слово, — громко сказала Ира и смело подошла к трибуне.
Никто из присутствующих не ожидал ее выступления. Все считали, что выступать самой Кудряшовой неудобно, и ее появление на сцене было встречено мертвым молчанием.
Говорить Ира начала не сразу. Она волновалась. Какими-то невидимыми нитями ее волнение передалось в зал, все напряженно ждали.
— Товарищи! — тихо сказала Ира и запнулась, глотнула воздух, потом, овладев собой, так же тихо продолжала:
— Я не могу согласиться с вами, товарищи. И не только потому, что люблю Олега. Люблю такого, каков он есть. И каждый из вас знает, что это такое. Да, поступок Олега — нечестный. И все-таки я против того, чтобы Олега выгонять из комсомола и из нашей бригады. Почему кто-то другой должен заняться его воспитанием, а не мы? Да и будет ли он лучше, если мы его выгоним?
Глубокий, грудной, немного дрожащий от волнения голос Иры звучал убедительно. Казалось, что каждое ее слово отрывается от сердца.
— Я убеждена, — страстно выкрикнула она, — что Олег поймет нас! Поймет и сделает для себя выводы. Он не потерянный человек. Я верю, товарищи, вы меня правильно поймете. Подумайте хорошенько. Машенька, Гоша, Тамара! Товарищи!
Ира говорила темпераментно, долго. Костя, приподнявшись со стула, так внимательно смотрел на нее, как будто видел впервые. Что-то новое, не разгаданное им ранее, открылось в этой девушке. Несмотря на оскорбление, она нашла в себе мужество вот так подняться на трибуну и встать на защиту своего обидчика. Костя уже начинал верить, что Ире удалось защитить Олега, как вдруг чей-то звонкий голос выкрикнул:
— Ты нам зубы не заговаривай! Пусть Чайка сам за себя скажет.
Лица присутствующих выжидательно повернулись к Олегу. Предложение звонкоголосого комсомольца было так неожиданно, что Олег растерялся и промолчал. Это молчание всеми воспринялось как отказ и решило исход собрания.
— Вот видишь? — укоризненно произнес тот же голос. — А ты ему песню поешь. Поняли мы, кто такой Чайка. Хорошо поняли. Рубль заслонил ему весь мир. И что такое любовь знаем. Разная она у людей бывает. У одних звонкая, крылатая, а у других — безглазая. От настоящей любви человек в небо взлетает и оттуда, с высоты, всю красоту жизни видит. А что увидела ты? Слепой оказалась твоя любовь, тебя же в грязь затоптала. Я против такой любви! Олег — подлец, это факт. Он воспользовался твоей слепотой и на твою любовь грязным ботинком наступил. Тебя и весь заводской комсомол опозорил. И тебя, Кудряшова, я не оправдываю. Мне тебя только жаль. А насчет воспитания, вот что скажу: если человека все время гладят по головке, он забывает, что существуют наказания. Для таких, как Олег, это вредно.
Как пощечину, переживала Ира последнее выступление. Прижав ладони к вискам, она сморщила лоб и до конца собрания просидела в забытьи. Ни бурные выкрики одобрения, ни частокол рук, голосовавших за исключение Олега из комсомола, не вывели ее из оцепенения.
