Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
— Ходил паром и здесь, да увели, убрали переправу. Беда случилась… Паромщик предателем оказался… Народу перетопил, раненых… Когда узнали, самого искупали да и… повесили… сушиться. И близко подходить никому не велено. Да никто и не ходит. Все шарахаются этого места. И ты не ходи, не гляди… Ну дак счастливо!..
Расцеловались мы с хозяйкой, даже всплакнули — навряд ли доведется когда свидеться. Она пошла на работу, а меня девчонки проводили до околицы.
Снова развалины. Снова истоптанные, растерзанные посевы озимых. Ночами все еще случались бомбежки. Днем тоже остерегалась идти по открытому месту, все стороной, крадучись, шебарша прошлогодней листвой, пугаясь каждого шороха, каждого кустика… Шла, задумалась, перебирала в памяти пережитое и не заметила, как темнеть начало. Надеялась засветло добраться до какого-нибудь жилья, а его все не попадалось. Устала, ноги еле тащу. Села отдохнуть. Гляжу на небо — небо как-то успокаивает, то ли недоступностью, то ли неземным свечением… Звезды посверкивают, далекие и тусклые. Жду, когда упадет какая-нибудь… Нет, не падают здесь звезды… На все вокруг гляжу, тишину жду. А ее нет. Опять, видать, фронт близко. Слышно, как ухает, бухает, воет… И так страшно, так одиноко… Сторожкая птица какая-то совсем близко пролетела. Темнота вокруг, хоть глаза выколи, ночь. Но ночь не глухая, а беспокойная, жуткая…
Кое-как дождалась, когда маленько развиднелось, мысленно наметила себе путь и пошла дальше.
Если попадались деревни, останавливалась, даже просила иногда чего-нибудь поесть. Картошек, что дала хозяйка в Затворце, ненадолго хватило. Вроде и расходовала экономно, по две-три штуки. Съем, а сытости и не чувствую вовсе, тошнить только стало.
То ли от бомбежек, то ли кто из предателей поджоги делал — часто полыхали то там, то тут пожары или тлели догорающие избы да пристройки. Треск и грохот падающей кровли, удушливый дым, запах горелого мяса — скот, запертый в стайках, орал истошно, а хозяева кто где: одни воюют, другие спасаются где придется — и в бороздах запущенных огородов, и в перелесках, в землянках да в воронках от снарядов… Страшно-то как! Земля кругом изрыта бомбами да снарядами, исковеркана, избита, кровью и мазутом залита… Валяется рваное обмундирование, вздувшиеся трупы лошадей — закопать некому. Душина от них… Ночевала как-то в пустой избе. Все разбросано, перебито. Прислушалась — не скребется ли где мышь? С детства мышей боялась… Да какие тут мыши? А сама про себя подумала: заскреблась бы, да если бы поймать удалось… Наверное, ободрала бы, сварила и съела… Часы-ходики на стене висели. Дотянулась, подняла гирю, качнула маятник. И они пошли! Затикали! Как в мирное время… Послушала тиканье, понаблюдала, как минутная стрелка стронулась с места и начала двигаться в назначенном направлении. Посидела я недолго и принялась шарить по полкам, в ящиках стола, на печи, на угловике. Ничего съестного! Увидела между рамами, на пожелтевшем мху: рябиновые кисточки ягодами краснеют. Выставила одну раму, другую, увидела, стекло разбито — вынула осколки, чтоб не порезаться, просунула руку и достала.
На кухне ни кастрюльки, ни кружки, ни чайника — запарить бы ягодки в кипятке. Спички есть еще, но ни воды, ни посудины. Изжевала прошлогоднюю ягоду так, без аппетита, без радости… Припомнилось, как зимой, бывало, мерзлую сладкую рябину с черным хлебом ели. А ломоть во весь каравай!..
Так я и не заснула, а как забрезжил рассвет, двинулась дальше. И опять оторопь берет при виде поруганной земли, ужас кожу обдирает. А я ведь еще не видела раненых на поле боя, умирающих среди мертвых, ни самого боя… А ведь воевали-то все здоровые, молодые, сильные!.. Хотя, как подумаю, что может значить для солдата, для бойца на войне молодость и здоровье? Силы — другое дело! Да тоже… Пули не разбираются. Только еще страшнее делается, как представлю, сколько уже убито…
Не помню, в какой по счету деревне — Зуята она называлась, — опять надумала задержаться: если удастся хоть временную работу найти, чтоб паек выдавали, останусь — совсем отощала, в глазах мутится, ботинки вовсе распались, подошвы шнурками привязала, опять сами ботинки спадать стали. В бане бы помыться, постирать все с себя, поспать по-человечески…
Парнишка навстречу попался с мешком за спиной. Спрашиваю: «Мальчик, в вашем селе есть ли контора какая или главный кто — мне бы работу получить, хоть на время?» Мальчик пожал плечами, мол, у взрослых спрашивать надо. «А ты откуда?» — кивнула я на мешок за спиною. «На болото, — говорит, — ходил». — «Зачем?» — спрашиваю. «За брусничником — чай заваривать», — пояснил.
Захожу в крайнюю избу.
И снова на кровати лежит пожилая женщина — у меня аж спина похолодела: «Опять не слава богу! Опять беда какая-то…»
Женщина укладывала спать девочку годиков четырех-пяти. Та — заморыш заморышем, в плохоньком платьишке, горлышко платком замотано…
Поздоровалась. Женщина приподняла голову, кивнула и снова принялась похлопывать девочку по спинке, гладить по головке и все повторяла: «О-о-о-о! О-о-о-о!..»
Огляделась и поняла: беда.
Дверь в кухню занавешена байковым одеялом. Вместо порожка скатанный половичок лежит, вместо потолка — дыры с обломками потолочин. Укачав ребенка, женщина поднялась.
— Садись, милая. Откуда ты? Издалека, видать? И одежа, и обутки…
Я с пятого на десятое рассказала, как давно иду, а про то, на что рассчитываю, и сказать не осмелилась.
Женщина погремела в кухне заслонкой, принесла обгоревший по краям зеленый чайник, поставила на стол, принесла чашки и горсть сушеной моркови.
— Пододвигайся к столу… Вот и все угощенье. Все ждем лучшего, а пока только беда да горе… На той вон неделе опять бомбили… Уж и фронт вроде продвинулся, а оне все летают, все рушат… Месяцу не прошло, как кухню вон снарядом: разбило. Дочь, мать ейная, в избе была да старик… Ее убило. Старик и не знаю куда делся. Может, под обломками так и лежит?.. Бревна ворочать одна не проворю. Люди с утра до ночи на работе… Печь уцелела, и то слава богу — можно обогреться, пищу какую сварить, постираться — воды нагреть… Ох-хо-хо! — Женщина в окно посмотрела на внучку, раскинувшуюся на кровати. — Мне бы в могилу-то, не дочери… Ребенок вон малый остался… сирота горькая!..
Тоня, дойдя в своем рассказе до этого места, тяжело, горестно поникла головой, мяла пальцами полу халата — на нее опять нахлынули больные думы о Володеньке: где он? С кем? При живых-то родителях… Где еще его поискать? У кого поспрашивать?.. Припомнилось, как заходила она в детские сады под разными предлогами, потом в школы — спрашивала, не учится ли такой-то? Фамилию называла… Бесполезно все. Да и откуда узнаешь, какую он теперь фамилию
