Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
— Ну, что замолчала-то? — навалившись грудью на стол, приблизился к ней Иван Николаевич. — Да ты уж и плачешь вроде?! Не надо. Слезами горю не поможешь. Лучше успокойся да и рассказывай дальше — поделишься пережитым, и полегчает, вроде как освободишь маленько свою душу, свое сердце… Рассказывай. Вместе горевать станем…
— Ну вот, — продолжала Тоня. — Женщина та и говорит, что, мол, живой в могилу не ляжешь. А как жить? С чего начинать? В ее-то годы, да с таким-то помощником?.. Ходила, говорит, на работу, а теперь от дитя куда уйдешь? Бабы своих оставляли со мной какое-то время, пока были на работе, да силы-то у меня нет управляться с ними, доглядывать, обихаживать их надо, поить-кормить… Отступились. Теперь запрут своих ребятишек по домам и уйдут, а они твори бог волю… и ушибутся, и наревутся, и… Что делать станешь? Надо работать, кормиться, государству помогать — такое время тяжелое… Дрова заготавливать, пока земляные работы не подоспели…
— Пей, пей горячее-то… с морковкой. А хлебушка нет. Норма, сама знаешь, какая, как ни тяну — не хватает.
Я, зажав горячую чашку в ладонях, жадно отпивала запашистый чай, а внутри у меня никак не согревалось, наоборот даже, все занималось дрожью, мелкой, трясучей, зубы чакали о край чашки, а я все пила и про себя пугалась: вдруг захворала? Тогда уж каюк…
Напившись чаю, хозяйка ушла куда-то, а я вытянулась на лавке по-за столом, уложила голову на руки, полежала, подумала о своем будущем и не заметила, как уснула. Проснулась, когда заплакала девочка, стала звать маму. Я поднялась, подошла к ней, она еще пуще заревела. В дверь заглянула бабушка. Я махнула ей рукой, мол, ступай, делай чего надо. Умылась, утерлась платком, стою посреди избы, гляжу на плачущего ребенка, не знаю, как подступиться, как успокоить? Катаю в пальцах пуговку от ворота кофты, думаю и неожиданно нащупала на шее нитку дешевеньких бус! Сразу нахлынули воспоминания: как из дому уходила, что пережила уж… Но не дала ходу воспоминаниям, а заторопилась искать крючок, чтобы расцепить и снять бусы. Сняла и протянула девочке сиреневую сверкающую ниточку бус. Та враз успокоилась, кулачишком утерла глаза, шмыгнула носом, взяла бусы и принялась их перебирать, разглядывать.
Вечером я побывала в нескольких избах. Везде одни женщины да дети. Порасспрашивала, нет ли свободной избы, чтоб целая, чтоб жить можно?
Такая нашлась без труда — многих жителей недосчитывались на селе.
Вернулась в дом, где приютила меня пожилая женщина с ребенком, поблагодарила ее и спросила, не найдется ли керосину — лампу заправить, да помойное ведро — я бы прибралась в пустой избе, полы вымыла, а после…
Всю ночь я вытаскивала хлам, грязь, лохмотье, битую посуду, скребла, мыла, выносила разную ненужную утварь — стосковалась по домашней работе, устали не чувствовала. На шестке обнаружила шесть картофелин, и мне нестерпимо захотелось их тут же сварить и съесть или даже сырыми изжевать. Пересилила себя. И как только рассвело, направилась к бабушке с внучкой, захватив с собою картошки.
Снова пили чай. Женщина жиденько замешала толокна, сдобрила его солью и молоком, принесенным в кружке от соседей, и девочка хлебала, капая на платье, на стол, — так дорожка по нему к ней и тянулась. Женщина девочку не ругала, ласково утирала ей лицо, рот и все поощряла, что ест вот чего придется, умница маленькая. И вслух горевала:
— Такое ли питание нужно ребенку? Ладно, хоть не привередлива, ест, что даю. Горлом вот часто мается, чуть что — опять заболит. Да притерпелась, видать, не плачет… Зять где-то на фронте, писем давно, нет, может, жив, может, убит. Когда она, дочь-то моя, его на войну провожала, крепился, не отчаивался, даже шутить старался: с орденом, говорит, приеду во всю грудь! А я возьми да и скажи: была бы эта грудь цела, а орден — бог с ним!.. Сказала, будто кто за язык дернул. А они… вцепились друг в дружку!.. Кожу обдирает, как вспомню. Прямо как чувствовали… Ее-то вот уж и нету, — горестно вздохнула пожилая женщина и смолкла.
Я увела девочку с собой в прибранную избу и стала ей объяснять, что вот наладим все, подготовимся, и тогда придут сюда и другие ребятишки, играть будут, есть, спать… Будет здесь у нас свой детский сад! А когда мамки с работы придут, возьмут всех по своим домам.
С чего начинать? Где что брать?
Решила опять идти по домам. Люди, узнав о моей затее, делились последним, давали одеялишки, подушки, посуду, два ситцевых полога пожертвовали. Кое-что взяли с общего согласия из пустующих домов. Так потихоньку-помаленьку и обзаводиться стали. Находились, конечно, и такие, которые сомневались в том, что я задумала: молоденькая, мол, явилась неизвестно откуда, ни в себе, ни на себе! Соберет что удастся, сменяет на хлеб и умотает!.. И ищи тогда ветра в поле!..
Тогда я стала брать с собой Марусеньку — ее в селе знали все, знали и то, что они с бабушкой остались круглыми сиротами. Теперь потащили и лавки, и табуретки, два шатких стола принесли. Вечером, пока спать рано ложиться, мы с Марусенькой пороли полога, выкраивали из них простыни, да еще на два окна занавески выгадали! Люди добрые и нитки, да иголки, и ножницы — все дали. Кроваток не было, зато досок вон сколько вокруг! Я натаскала их в избу, вымыла с вехоткой, высушила, а потом вместе с другими женщинами мы изладили нары, как широченную кровать, — от стены до стены. Прибили полки, разместили на них посуду, застлали постель половичками да одеялами.
И вот открыли мы наш самодельный детский садик!
Ребятишки собрались первый раз, робеют, не шумят, не бегают, не играют, толкутся у дверей, угнетенные недоеданием да нуждой. Жалко их так! Не дай бог видеть взрослое горе в ребячьих глазах! Время обеда настало. Усадила их всех по порядочку, похлебку принялась разливать. А они… Глазки, как шильца! Замерли, напряглись, следят за мной, боятся, что кому-то не достанется или кому больше дадут, кому меньше… Я сдвинула посудинки на середину стола, разлила по ним жиденький суп, хлебушко по кусочку рядом положила и говорю: «Закройте глазки, а после откройте!» Они не закрывают. Говорю им опять: «Выбирайте, кому какая чашечка нравится…» Горе горькое смотреть-то на это было! Едят, торопятся, носами шмыгают, хлебушко кто сразу полон рот набил, кто по крошечке, а одна девочка… плачет да хлебает, плачет да хлебает… После привыкли, есть стали ладом.
Ребятишки собрались разные: одни ласковые, разговорчивые, другие —
