Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Вечером, когда женщины пришли за ребятишками да с новой заведующей познакомиться, посидели, погоревали, и тут Васюткина мать поднялась: «Сбегаю, — говорит, — ненадолго домой». Принесла немецкую сумку-ранец, обтянутый телячьей рыжей шкурой, с лямками — ремнями. «Сложишь, — говорит, — что при себе будет, и за спину — идти легче и руки свободные». Да шалюшку еще принесла. Тут и другие зашевелились. Одна зажигалку трофейную принесла — спички, говорит, плохие стали да без коробков. Дали ножик-складешок, кружку алюминиевую, молока бутылку да лепешку овсяную. А мальчик принес ботинки солдатские, ЧТЗ тогда их называли.
Ранним утром и отправилась в дорогу.
Иду, прислушиваюсь, не идет ли машина, и все думаю, думаю… Вот скоро пасха — самый пречистый праздник, весенний, радостный, праздник воскрешения добра, веры и просто сил человеческих. Как радостно бывало на душе в это время, и синее небо, и светлый воздух, и чистый колокольный звон… Теперь вот… храмы порушены, да кабы только храмы… жизнь сбита с нормального пути…
Не всякая машина останавливалась, да и попадались они не часто в этой местности. Иной раз на лошади, если подвернется попутная, подвезут сколько-то, да на машине…
Разговорились как-то с шофером, порасспрашивал, откуда да куда? Я порассказывала — таить нечего. И тут он говорит, что скоро село большое будет, мы, говорит, оттуда картошку возим к себе в часть. Женщины работают, перебирают ее, в мешки ссыпают. И тебе, мол, работа найдется. Главное — сыта будешь. А там? Люди в поле — и ты с ними: садить, полоть, окучивать. А там и сенокос начнется… Работы хватит. Делать-то чего-нибудь умеешь? — спрашивает шутливо. Разговариваем, будто давние знакомые, — долго ехали-то. Паренек тот все поглядывал на меня, улыбался, подбадривал, мол, не робей, не тушуйся! Поинтересовался, не замужем ли? Я ответила, что нет, не замужем, какой, говорю, теперь замуж? Он шутить все старался, даже вид сделал, что очень на этот счет сомневается, мол, такая молодая, такая видная! Если, говорит, одеть-обуть как следует — отбою от женихов не будет. Я тоже отшучиваюсь, говорю, что и пень нарядить — так краше иной девки сделается.
Приехали мы в село. Солдат-шофер куда-то ненадолго сбегал, с женщинами, перебиравшими картошку, поговорил — поинтересовался, как работа идет, долго ли ждать ему придется? Потом ко мне:
— Все! Ты только не робей, поняла? И работы не бойся! Ступай вон в тот дом, там бригадир. Фамилию свою скажешь, имя, откуда взялась, и тебя на работу возьмут и на довольствие поставят. Тут такие же, как ты, работают, а карточки дают тем, кто здесь постоянно живет и работает. А там? Время покажет.
Бригадир — инвалид уже, без ноги, одобрительно отнесся к тому, что работать буду, записал в книгу и пожелал успеха. Жить определили с одной женщиной. Постель нашлась, крыша над головой есть — чего еще надо? — решила я. Вечером вышла с селом познакомиться, к озеру, что на задах, сходила. Смотрю, думаю, детский садик свой вспоминаю. Озеро красивое, и кругом так спокойно, тихо… хоть мак сей. И войны будто в помине нет. Постояла, полюбовалась, побеседовала сама с собой. Тут холодом потянуло, и я ушла.
На другой день Коля-шофер тот снова приехал за картошкой и так обрадовался, когда меня увидел! Подошел, спрашивает, как устроилась, как поспалось на новом месте? Пообещал вечером на попутке приехать, мол, погуляем, если не возражаешь… Уговорились, где встретимся. Он после ранения в нестроевую часть был направлен, вот и шоферит, но скоро, говорит, будет возвращаться к своим, как только случай будет.
Отправились Коля с Тоней к озеру, остановились на узеньком длинном мосточке с перилами из березовых жердин. С этого мосточка селяне воду черпают, белье полощут, в летнюю пору — любимое место ребятишек, днями тут бултыхаются.
Они стояли, облокотившись на перильца, глядели на воду, смущаясь и привыкая друг к другу. Тонюсенькие, как паутинки, пленочки от бересты трепетали — хлопали чуть слышно, кое-где березовые перекладины пустили росточки, и почки на них набухли. В дальнем конце озера костерок светится. А кругом тихо, так тихо, что от тишины этой звон в ушах.
Коля положил руку на плечо Тони, притиснул ее легонько к себе и чуть слышно запел:
Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.
— Только мне совсем не хочется с тобой прощаться, — признался он, — так бы вот…
Тоню пронзили его слова, и она, неожиданно для себя, отозвалась:
— И мне тоже. Только…
Николай не дал ей договорить, обнял крепче и поцеловал.
С Тоней произошло это впервые. Ей показалось, не губы его она почувствовала в первый момент, а язык… Но это не было неприятно, и она не рассердилась, не отстранилась от него, а, отдышавшись, переждала головокружение, помолчала, уставившись в темную в ночи воду, на золотистые тонюсенькие дорожки от далекого костра поглядела и запела песню дальше:
Кто-то мне судьбу предскажет?..
Услышала свой голос и удивилась: она уж и не помнила, когда пела.
— Ты пропустила, ты пропустила… — поглаживая Тоню по плечу, — печально говорил Николай. — Ночь пройдет, и спозаранок… Нет, не надо больше о разлуке. Не надо… песня эта на язык попала… — Он снова целовал Тоню, ласкал, гладил по волосам, грел в своих руках ее руки. Он ни о чем не просил ее, ничего не обещал, а все ласкал, ласкал и, как сказку, рассказывал Тоне о том, как он долго-долго искал ее, желал увидеть, чтоб обнять вот так и… наконец, нашел! И может ее обнимать, целовать, чувствовать совсем-совсем близко. И больше всего на свете мечтает теперь о том, чтоб никогда не расставаться, никогда… Но… Есть злые духи, есть Кашей Бессмертный — война. Николай стиснул плечо Тони, как-то мучительно посмотрел на нее и опустил голову.
А Тоня ничего более и не ждала, ни о чем не думала, только в себе переживала огромную благодарность к этому человеку за то, что встретился, за то, что помог в бедственном ее положении, за то, что подарил этот вечер…
Так, обнявшись, будто одни на всем белом свете, они ушли за село и там встретили утреннюю зарю.
Словно хмельная, возвращалась Тоня в свое непривычное еще жилище, устало улыбаясь, пила с соседкой по комнате чай с кусочком хлеба, натертым чесноком и посыпанным солью, и старалась не замечать укоризненного ее взгляда. Побаливали губы, кружилась голова, и радость напополам с необъяснимой тревогой переполняли
