Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Женщины поосуждали Тоню, потолковали о ней и перестали. А она работала, как все, толки о себе слышала и не слышала, ждала, когда наступит вечер, ждала встречи с Колей.
— Редкий вечер он после не приезжал. И я уж поджидала его, то на улицу выйду, то в окошко поглядываю. А как увижу…
Дни идут, мы все ближе друг другу. Почти месяц так и жили. И вот однажды, и не вечером, а среди бела дня, приехал Коля в чистом обмундировании, стриженый… Я как на льду обломилась: сразу все поняла. «Кончилась, — говорит, — милая Тоня, моя мирная жизнь. Завтра на передовую…»
Уревелась я до изнеможения, наглядеться напоследок не могу, поверить-представить нет возможности, что опять одна останусь… Некоторые женщины, глядя на нас, тоже плачут, иные только вздыхают — горя-то у всех хоть лопатой греби…
Поревела я, поревела, да и за дело — плачь да бурлачь, как говорится. Картошку садить пора настала, а ведь пора, как гора, — спохватишься, когда скатишься, все вовремя надо.
Пришел бригадир, посидел, покурил и говорит: «Вот что, бабы… женщины. Садить картошку надо, а земля не копана, не пахана. Копать лопатами если — до морковкиного заговенья хватит. Пахать не на ком… Придется вам самим в плуг запрягаться… Как иначе-то быть?..» Сказал, посмотрел на всех и сам испугался. Бабы губы закусили, кулаки сжали, в глазах такое… будто не бригадир перед ними, не увеченный бывший боец, а враг ненавистный…
— Ты, бригадир, вот что! — поднялась одна из женщин. Оглядела себя, поморщилась. — Ты жену свою запряги и паши на ей, а после… спать с ней ложись!.. Мы… поглядеть на себя страшно: одеты хуже некуда, исхудали до костей… одни мослы. Да ведь, как говорится, были бы кости, мясо нарастет!.. Война не век будет. Мы еще, даст бог, мужиков своих дождемся! Детей нарожаем!.. А ты нас в упряжку! Не будет этого! Не будет! Прикажешь — растопчем, как лягушу, за поругание наше! Не поглядим, что инвалид… Лучше не доводи до греха!..
И я тоже стала бога молить, чтоб уцелел мой Коля, чтоб живой остался, чтоб вернулся… И вот ведь что страшно, как я теперь-то подумаю: я бога-то молила сохранить жизнь ему, Коле! А не матери своей родной, с которой не виделась уж и не знаю сколько, и жива ли она, здорова ли, не ведаю, вон с коих пор к ней иду… с самой войны! Пешком!.. Но это после уж на меня раскаянье-то нашло, а тогда… все сожалела, что не сказала я своему Коле чего-то главного, что слов подходящих найти не могла, горе только да страх, что опять у меня никого и ничего, кроме горя… И он не в гости, на войну уезжал… Расставаться, конечно, всегда тяжело, но когда война… Столько жизней от нее зависит, стольких она убивает!.. Любви человеческой, доброты, ума-разума, храбрости, продление рода убивает…
И снова потянулась моя бесконечная изнурительная дорога — голова у ног ума не спрашивает. Может, надо было тут и оставаться да и работать, жить, как все живут. А меня домой потянуло…
Снова я где-то ночевала, иногда удавалось поесть, иногда так голодная и брела. Теперь уж не боялась, что могу нарваться на немцев или на дезертиров, как поначалу боялась, — обвыклась, притерпелась… даже и дни не считала. Радовалась только, если стояла сухая, теплая погода, — легче идти. Вспоминала родную речку почему-то. В низинке, в кустарниках упрятана она, и мелкая, как ручей. Но кое-где растекается в заросшие тихие омутки. Мы часто теплым солнечным утром бултыхались в прохладной и ласковой водице. А то в тихих маленьких заводях окуньков дергали. Белье полоскали. Припоминалось, как на бору колья рубили или как ходили на старую вырубку по землянику. Ягод там бывало — красно! Да все крупные, налитые, особенно вокруг пней. Лосиные лежки в зарослях высокой травы… Как им, лосям-то, должно быть, хорошо бывало на утре посреди зелени леса, посвиста птиц, среди мира и покоя!.. Где-то они теперь?
Если застигало ненастье — стучалась в жилища, просилась переночевать. Одни не отпирали, другие пускали и ни о чем не спрашивали, не остерегались, что могу украсть чего или… Нет, просто кивали на печь или кидали на пол какую одежину, мол, не обессудь.
И вот наконец-то стали попадаться знакомые с детства места! Даже поверить не могла, что по ягоды сюда ходили, по грибы! По грибы так до поздней осени хаживали. Лист уж, бывало, весь опадет, толсто лежит и грибы все укроет, одни мухоморы торчат — возвышаются, далеко их видать…
Когда вышла на старую поскотину, так и заревела в голос! По траве катаюсь, деревья глажу, разговариваю с ними, помечталось даже: соку березового попить бы… Посидела, повалялась, поревела от души, потом прибралась, оглядела себя, чтоб мама не испугалась, когда увидит…
Дома ее в ту пору не оказалось. Дверь заложена батожком. Я отперла, вошла в дом, умылась и, скинув с себя обутки да телогрейку, легла на ее постель, ее же жакеткой накрылась, вытянулась и уснула, как провалилась.
Не знаю, как она меня обнаружила? Может, плакала? Может, испугалась? Может, соседки приходили? Не знаю. Не слышала. Проспала до самого вечера. Проснулась и понять не могу: где я, что со мной, как здесь оказалась? Пошевельнуться боюсь, думаю: вдруг все это во сне, а наяву опять дорога, опять брести, как нищей… Приоткрыла глаза, медленно, внимательно оглядела родное жилье. В нем ничего не изменилось, все как было, только все состарилось, покосилось, облупилось, будто не полгода, а полжизни меня здесь не было…
Удивилась, увидев на столе выпотрошенный немецкий ранец, лежит на боку, открыв темное нутро. Рядом зажигалка, складешок, пегие стираные портянки, которые тогда, давно еще, дал двоюродный брат вместе со спичками и сухарями, когда домой отправлял. Отчего-то даже обида по сердцу царапнула. Но тут же подумалось: может, хлебушко искали, подарочки? Только откуда всему этому взяться? Сама еле-еле душа в теле…
Посмотрела на мать. Она сидела в углу, под образами. Свет ее зажигала, а уронила руки на фартук, склонила голову набок и как застыла, не отводила от меня взгляда.
Спрашивала работу в правлении колхоза, на почте, еще кое-где — порасспрашивают, что да
