Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Погода стояла как по заказу — теплая, дождички перепадали. Работы полно и в поле, и в огороде, да и по домашности. С жадностью бралась за любое дело и так стала потихоньку привыкать к нормальной жизни. И сразу сильнее затосковала по Коле. А то, что унаследовала от него кое-что, что забеременела, не сразу и поняла-почувствовала. Когда почувствовала, до смерти испугалась, как представила, что будет. Но скоро утешила себя: «А ничего особенно страшного не будет. Никакой в том смертной беды нет, если рожу. Сама здоровая, молодая, работы не боюсь. Ничего! Вырастет! Коля, может, живой останется, приедет. Адрес мой знает. И вообще, детская кожа не висит на огороде. Только бы письма от Коли дождаться да сообщить ему, кто у него родится, чтоб знал, что ждут его!.. Только бы не убили… Вспомнила-представила тогдашнее время, наши с Колей встречи, и так захотелось, чтоб хоть во сне все повторилось: вечер, озеро, мостик с березовыми перильцами и Коля рядышком…
Мама сначала ничего не замечала, только то и дело отчего-то заводила разговор про жизнь, все расспрашивала: где была, как жила, что повидать успела? Как, где, при каких обстоятельствах с братом расстались-растерялись? От кого сумка такая досталась? Кто зажигалку пожертвовал, складешок? До войны-то не добралась, а явилась с трофеями…
И я снова и снова терпеливо, спокойно, как умела, рассказывала ей про свое путешествие.
Когда скрывать мне свое положение сделалось невозможно, мама как с ума сошла! Ее, конечно, понять тоже можно было: сами живем — перебиваемся с хлеба на квас, а тут ребенок будет. Жизнь, говорит, свою прежде устроить было надо, а потом ребеночка заводить! Что, мол, Коля твой, еще неизвестно, что за Коля, и приедет, нет — бабушка надвое сказала… С ребенком какой дурак позарится? Женихи-то вон… воюют, не то что некоторые… Одна растить будешь — намотаешь соплей на кулак! Ты хоть подумала об этом? Не насмотрелась, как я всю жизнь кожилюсь? — спрашивала…
Рожать уехала в районную больницу. Мать один раз навестила и посоветовала: если живой родится, чтоб я его сразу в детский дом и определила, а дома, мол, скажем, что мертвый родился — такую дорогу пережила…
Раньше она никогда не судила за такое, а ведь и до войны бывали случаи, когда девка ребенка в подоле приносила. А тут… Я и плакала, и убеждала, что мой ребенок, мне с ним и мыкаться, что умрем если, так вместе… А она все свое, все то да потому…
В больнице после родов месяц прожила. Все благополучно было, все хорошо. Нянечкам помогала, делала, что ни скажут, и все надеялась, что придумаю что-нибудь: как жить, как быть? Время шло, никакой выход из положения в голову не приходил. Когда Володеньке месяц исполнился, мне велели из больницы уходить: дальше никак нельзя держать, не разрешается…
Нельзя так нельзя, что сделаешь? И на том спасибо.
Походила, поспрашивала, не пустит ли кто на квартиру, хоть на время, а после будет видно. Таких хозяев не нашлось: у кого жилплощадь не позволяла, самим тесно, у других эвакуированные жили. А тут с ребенком еще! Холод. Куда деваться? К кому приткнуться?
Пришлось ехать с Володенькой домой.
И пошла у нас с мамой жизнь после этого — не жизнь, а мученье! Ссоры, ругань. Стали порознь питаться. К ребенку не подходит. Помалкиваю, терплю. Ночью Володеньку к себе прижимаю, слезами уливаюсь. А днем реветь-горевать некогда. Днем работать надо. Подрядилась в правлении колхоза уборку делать. Володеньку иной раз с собой заберу, а то накормлю да и убегу. Дома тоже: печь топлю, мою, стираю, старье порю-пластаю — пеленки Володеньке выгадываю, рубашонки шью — из старого новое делаю. Пояс привязала за угол зыбки, на конце петлю изладила, всуну ногу в петлю — качаю Володеньку, а сама картошку чищу, посуду мою, клинышки-лоскутки для одеяла подбираю да сшиваю, куделю тереблю, чтоб стеженое одеялко смастерить, — руки-то свободны, а Володенька то спит, то лежит, ложками деревянными вместо игрушек балуется, воркует…
За неделю до начала учебного года заведующая школой приняла меня все-таки на работу. Я обрадовалась, из милости уговорила школьную сторожиху понянчиться с Володенькой, пока на уроках буду. Согласилась, да повозилась только недолго, отказалась наотрез. Спрашиваю: «Почему? Ребенок здоровенький, спокойный…» А она — глаза в пол, уперлась: «Не буду, и все!»
И пошли тут разговоры по селу всякие: подозревать меня стали, будто с фрицами путалась… С трофеями явилась… Господи! Только этого мне и не хватало! Плакала, матери высказывала: «Чего, — говорю, — придумала? Как язык поворачивается такое говорить? Как в голову-то такое втемяшилось?..» Но… слезами горю не помочь, а доказать нечем. Брат не знаю где и живой ли? Девчонок потеряла — похоронила… Не в Зуята же за свидетельством ехать или в Затворец…
И соседи, и родственники — все на стороне матери, все ополчились против Володеньки. Война, видно, так людей ожесточила? Совсем утратили веру в человека… Нашлись и такие, которые в глаза попрекать начали, что неизвестно, от кого ребеночка прижила. Что знавали таких…
Тут уж я не выдержала — нервы тоже не железные, — собрала самое необходимое, хотела сложить в ту трофейную сумку-ранец: удобно с нею, и… остолбенела! Как льдом всю покрыло! «Вот оно в чем дело! Вот как они все переиначили в уме-то! На один аршин с теми, которые с немцами сожительствовали за кусок хлеба или по своей распущенности… немецкие овчарки!.. Ладно хоть с Володенькой ничего не сделали, не надиковались над ребенком…»
Уложила все в старый мешок с лямками, забрала Володеньку и, не сказавшись ни матери, никому, пошла на дорогу, «проголосовала», села в кабину и поехала. Шофер спросил: «Далеко ли?» Я ему тоже вопросом: «А вы далеко ли едете?» Он сказал, куда едет. «Ну и мы с вами». Он пожал плечами и ничего
