Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
В городе собралась зайти на вокзал, переждать какое-то время, отдохнуть, обдумать свои дальнейшие действия, Володеньку покормить. А вокзала-то еще и нет, землянка вместо вокзала. Походила-походила по городу, объявления почитала. Володенька и поплакал, и поспал, я его шалью к себе привязала, как цыгане своих ребятишек таскают, так и ходила: спереди ноша и сзади ноша. На работу устроиться можно, а жилья нет. Увидят, что с ребенком, и слушать не хотят. Некоторые впустят, чаем напоят, порасспрашивают: «Где отец? Откуда сама?..» Мне бы сослаться на войну, мол, убит… или что эвакуированная… А я все начистоту. И как скажу, что от родной матери уехала, губы подожмут, и всякий разговор на том и кончается.
Одна женщина пустила переночевать, покормила, Володеньку на руках подержала, выслушала меня и посоветовала, чтоб про то, как с войны пешком шла, никому больше не рассказывала. Зачем кому-то знать? Помочь не помогут, а подумать, как односельчане подумали, могут. Что сделаешь? Случаи были. Худые вести не лежат на месте… Могут и сыночку безвинному жизнь навек испортить…
Думала, что умом тронусь от обиды: доказать-то никому ничего не могу, да от безвыходного положения молоко в грудях пропало, голова как чугун сделалась, ничего не соображает. Шум один. Прямо уши выдавливает. Деньги на исходе…
И стала спрашивать у людей, есть ли здесь Дом ребенка. Женщина, говорю, оставила — попросила подержать, ушла… и с концом.
Большой жилой дом приспособлен под Дом ребенка. Как войдешь — комната, посреди железная печка топилась как раз, когда мы с Володенькой зашли. Тепло, сухо, чистенько. На минуту припомнился тот, сельский, самодельный детский сад… У меня маленько от сердца отлегло: не на улице Володеньку брошу, оставлю в тепле… здесь и покормят, и все… Пока раздумывала да оглядывалась, женщина в халате появилась из другой комнаты, ждет, что скажу.
Ну, я опять за свое, что женщина вот подержать попросила, а сама… Вру, и самой страшно, что язык мой поворачивается такое говорить…
Взяла она Володеньку, унесла — осмотрим, говорит, оформим… Вернулась, села за стол, книгу раскрыла, записывать приготовилась. Я паспорт свой достала, подала и опять за свое, что и не знаю чей, знаю только, что Володенька… А сама прислушиваюсь — не заплачет ли…
И все.
Так я собственноручно и отдала своего Володеньку… И он даже голосок не подал.
В тот момент я не сразу и поняла, что все! Думала, будут уговаривать, чтоб себе взяла, что молодая, воспитаешь, или что мест пока нет. А тут взяли, унесли, сказали «до свидания», и все! Будто так и надо.
Вечером, как побитая, снова побрела к Дому ребенка. Просидела на крыльце всю ночь… Вокруг ходила, в окошки, занавешенные подшторниками, заглядывала… слышала, как детоньки-сиротки плачут. Может, и мой Володенька?.. У меня ведь даже фотокарточки с него не осталось… Это сейчас бы: в любую фотографию зайди, даже на дом вызвать фотографа можно. А в войну…
Потом-то думала, каялась: могла бы ведь и сама остаться в том Доме ребенка, работала бы няней. Сирот в войну появилось… Никакого персонала не хватало. И при нем была бы, и при деле… Задним-то умом чего не передумаешь?
Утром решила: уеду на фронт. Уеду, чтоб не передумать, не забрать Володеньку из тепла и уюта обратно… Может, убьют, тогда туда и дорога. А нет, дождусь, когда война кончится, перебьюсь как-нибудь, а там приеду навестить или возьму насовсем к себе: покаюсь, что это мой ребенок, кровный, что насчет женщины я все тогда придумала… из-за безвыходного положения.
На фронт я, конечно, не попала. Жила в разных местах, работала на разных работах, только места себе найти не могла от вины своей перед Володенькой, металась, как волк затравленный… Не выдержала, написала матери письмо, что совет ее, наказ ее материнский исполнила: отдала своего Володеньку в Дом ребенка, чтоб чужие люди воспитывали… чтоб она успокоилась. Отправила письмо просто так, без надежды на ответ, написала и написала. А ответ пришел! Соседка сообщила, что мать схоронили вскоре после масленки, что приезжал мой двоюродный брат, с которым я на войну уезжала. Руку ему оторвало. Спрашивал о тебе. Разговаривал, мол, с матерью твоей грубо, с сердцем. О чем разговаривал, не рассказывала, жаловалась только, что злой был. Ночевал две ночи и уехал, и адреса не оставил. А мать сразу слегла да вскорости и преставилась… Велели приезжать, с домом распорядиться, с хозяйством — оно хоть и не корыстное, не купеческие хоромы, а догляду требует…
Долго рассказывать, как домой приехала, как могилу матери посетила, покаялась, поплакала, что ее, уж покойную, еще упреками пообидела… И давай жить дальше. И жила. Одна голова не бедна, а и бедна, так одна. Только Володенька мне все мерещился, да и по сию пору с горячей болью думаю о нем. Все думаю-думаю, иногда всю ночь напролет… Стало казаться, что он где-то поблизости кричит, зовет меня. А время идет…
Мне теперь иногда кажется, что я думаю маминым умом, а когда опомнюсь — это ведь страшно! Далеко уводит меня ее ум, куда-то выведет? А тогда…
Война на убыль шла. Наши уже в Германии были.
Вдруг письмо от Коли пришло! Как с неба свалилось! Не было ни строчки, и вот на тебе! Сначала верилось и не верилось, что живой, что помнит, что письмо вот написал… И обида, и зло на него в сердце закипали: где раньше-то был? Почему молчал? Вон как все обернулось… И радость тут же сердце распирала; «Господи! Как хорошо, что я не уехала, что письмо меня нашло! А то бы…» — плакала я от счастья.
Собралась с духом, написала, что дошла-таки до дому, что уж и мать похоронила, что жду его, что помню и люблю, что молю бога, чтобы ничего не случилось, был бы здоров да поскорей бы приезжал… А про Володеньку не написала — не смогла. Решила так: если суждено с Колей встретиться, если будем вместе, тогда все и объясню, и решим, как быть. Уезжать из села не стала, чтоб Коля мой след не потерял. А то, что люди знают про ребенка, пусть! И расскажут если Коле про все, пусть! Рот не огород, не затворишь ворот.
