Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Весть о Победе застала Тоню на овощехранилище — перебирали картошку на посадку.
Забежала девчушка в подвал, незнакомая вовсе девчушка, да как закричит что есть мочи на весь-то подвал:
— Чего же вы тут сидите под землей?! Война-то кончилась!.. Победа ведь!.. — захлебывалась от волнения и счастья, что она первая принесла сюда эту долгожданную весть.
Женщины, оступаясь и падая в полутьме, прямо по картошке побежали, плачут, смеются… Тоня сгребла пригоршни отсыревшей картошки, прижала к груди, засмеялась беззвучно и, не чувствуя, как картофелины высыпаются из рук, падают ей под ноги, медленно направилась к выходу. Она не слышала, как хрустела и жулькала под ногами в подвальной сырости картошка, у выхода остановилась, уняла толчки в сердце, зажмурилась от яркого дневного света. Ее толкали, ругали, что стоит как пень на дороге, тянули на волю.
Майское солнце затопило все вокруг. Люди бежали к клубу кто в чем и что-то кричали, и плакали, о чем-то спрашивали друг дружку и ничего не могли расслышать, из динамика над крыльцом клуба громко разливалась музыка, и голос диктора, резкий и торжественный, звучал в перерывах между маршами. А люди все бежали — со всех сторон, из каждого переулка, из каждого дома, и казалось, стало народу во много раз больше, и все кричали, плакали, звали кого-то или что-то сообщали. И не разобрать уж было, у кого радость, у кого горе, — плакали от того и от другого…
Теперь, приходя с работы, Тоня ужинала чем придется, раздевалась и ложилась на кровать. Долго-долго лежала она с закрытыми глазами, старалась представить, как все теперь будет, как приедет ее Коля, как войдет в комнату, и, может быть, разорвется ее сердце от счастья… Радовалась тому, что женщины, казнившие ее, без вины виноватую, своим презрением и недоверием, вроде бы забыли о ней и о Володеньке, не попрекали, не подковыривали, не срывали на ней свое зло — отступились.
Проходили дни, недели, отовсюду неслись слухи: у тех-то сын вернулся, у тех-то хозяин приехал, у этой — муж, а та в госпиталь к своему собирается… Только Коли все не было. Сердце Тони день ото дня все больше наливалось тяжестью и болью от тревог, от ожидания и отчаяния, они не только тяжелили сердце, они туманили, ослабляли дух, как тогда, когда шла пешком с войны…
Ранним осенним утром Тоня встрепенулась, соскочила с кровати и босиком ринулась в сени, распахнула настежь двери и замерла. С неба, иссиня-черного, сыпались редкие первые снежинки. Дул несильный ветер, откуда-то несло гарью. Липа в огороде чуть слышно шорохтела поредевшим сухоньким листом.
— Никого! — с недоумением произнесла она и поежилась. — А я так ясно слышала, что кто-то постучал… — Тоня еще недолго постояла, переступая с ноги на ногу на студеном полу, притворила дверь, не накинув крючка, и побрела в теплую постель.
Сон потерялся.
Тоня сколько-то еще полежала, затем взглянула на ходики. Было половина шестого. Она отвернулась к стене, натянула на уши одеяло, закрыла глаза, притихла. Немного времени спустя она снова, еще отчетливее, услышала стук, вроде нетерпеливый, настойчивый и в то же время осторожный. Тоне хотелось снова соскочить и побежать к двери, в ней боролись испуг и радость, но страшно было снова обмануться, и она сдержала себя.
Сделалось немного жутко. Мать умерла. Володенька где-то живет-скитается. Тоня жила одна и все время побаивалась этого одиночества.
Еще издали, стоя на подножке вагона, Николай приметил неподалеку от вокзала машину, на которую грузили посылки, ящики и мешки. Поезд, лязгнув тормозами, замедлил ход, но еще не остановился, а Николай уже спрыгнул с подножки, пробежал немного, всматриваясь в железнодорожную насыпь после яркого света фонаря, закинул за плечо вещмешок и направился к машине. Шофер в старой телогрейке, в солдатской шапке без звездочки встретил Николая приветной улыбкой, поинтересовался, куда служивый путь держит, и кивнул на место рядом с собою в кабине.
Уселись, закурили. Вдыхая затяжку, шофер включил газ и, зажав цигарку в зубах, положил руки на руль.
— Домой?
— Да как сказать?
— Ну, все равно хорошо! Все равно с приездом!
Они ехали по пустынной в этот ранний час дороге. Николай спросил у водителя, не знает ли он Тоню. Тот оказался не местный. Высадил попутчика на углу переулка, выходившего к нужному дому, пожелал добра-здоровья, крепко пожал руку и поехал дальше.
Николай постоял, посмотрел вслед машине, потом в сторону знакомого по описанию дома. Сердце радостно и томительно заныло. Он еще раз затянулся от цигарки, кинул ее и зашагал посередине дороги. Чем ближе подходил он к дому Тони, тем шаги его делались медленнее, неувереннее, внутри все ужалось, напряглось. Николай сел на завалинку, посидел маленько, прислушался к занавешенному окну.
«Вот и дома! — мысленно внушал он себе. — Здесь моя Тоня! Совсем рядом! Спит и не знает, что я тут сижу, под окном… — От этого сразу сделалось тепло на душе. — А может… Может, подождала-подождала да и… устала… А то и вовсе не ждала. Встретились… Расстались…» — Он резко поднялся, сердито закурил, в два шага очутился перед дверью, стукнул, подождал. Заслышав шаги, отпрянул, замер.
Когда Тоня, постояв у распахнутых дверей, притворила их и вернулась в избу, у Николая отлегло от сердца. Он еще недолго посидел на завалинке, поглядел вокруг на незнакомые, но обыкновенные российские дома, на огороды и снова постучал, уже весело, выбивая дробь, как на барабане, затем с отчаянностью распахнул дверь, скинул в кухне вещмешок, огляделся, гимнастерку одернул и, чуть помедлив, вошел в комнату.
— И чего же это ты спишь? Я ведь приехал! — не столько услышала, сколько почувствовала Тоня, рванула с себя одеяло, села, растерянная, безгласая, уставилась широко раскрытыми глазами на стоявшего у кровати человека. Зажмурилась, потерла виски, потрясла головой, будто прогоняя сновидение, снова раскрыла глаза и крикнула:
— Господи! Коли! Коленька! Наконец-то! А я ждала, ждала… Все ждала, ждала…
Коля подхватил Тоню на руки, теплую и все такую же худенькую, сел на край кровати и утопил ее голову в распахнутой шинели на своей груди, да так и сидел, все крепче стискивая ее, не давая ей шелохнуться. Тоня чувствовала, как в щеку ей впивается что-то острое, ей было неловко и больно, но она терпела, не шевелилась.
Потом Николай ходил по комнате, будто знакомился со своим новым жильем, примеривался, запоминал, где тут что, и с удовольствием отмечал про себя, как тут все на
