Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
– Давай, дедок, собирайся, пока бабка твоя с архангелами не загуляла. Слышишь, как двадцать первый век за стеной орет? Уступи ему дорогу, прояви сознательность.
Тут дед и рванул из дома. Чувствовал, что единственная возможность на сегодняшний день душу в теле удержать – это бежать куда глаза глядят. А глаза дедуни Глушкова в моменты всех жизненных передряг глядели теперь в квартиру номер тридцать восемь, что на третьем этаже. И он стариковским аллюром примчался к этой квартире и, не отдышавшись, сунул пальцем в кнопку звонка.
А дверь открыл неизвестный молодой мужик. Коротко стриженный, гладко бритый, с серыми глазами и без пиджака.
– Вот и еще один дед до пары, – сказал он. – Ты чего такой красный, отец? Гнались за тобою, что ли?
На все эти вопросы дед Глушков не мог издать ни звука, так сильно упыхался. И пока пыхтел, за широкой спиной незнакомца возник озадаченный Багорыч.
– Кореш это мой, – пояснил он. – Сейчас на дежурство пойдем.
– Так… вроде… воскресенье, – еле выдохнул кореш.
– Сказал, значит, все, – сурово отрезал Сидоренко. – Понял – нет?
– Нет, – покивал Касьян Нефедович. – А где же…
Он имел в виду Валю, но имени ее не произнес, а потому ответа и не получил. Обождал, покуда старикан плащ напялит, и пошел следом.
– Привет, отцы, – сказал неизвестный мужик и закрыл за ними дверь.
Старики шли молча и так шустро, что притомившийся Глушков с трудом держал равнение. А старикан Сидоренко поспешал куда-то форсированным марш-броском, и это особо пугало затюканного Касьяна Нефедовича. Но что-то в насупленном лице Багорыча заставляло дедуню от вопросов воздерживаться.
– Сама за бутылкой побежала, – потрясенно изрек Сидоренко наконец. – Как этого увидала, так и закричала: «Андрюша!»
– Андрей?
– Андрюша, понял – нет? – строго поправил сильно обескураженный таинственным поведением внучки старик. – Ступай, говорит, умойся, а я за бутылкой сбегаю. А мне велела колбасу достать, что к праздникам прятали.
– Стало быть, сегодня у нее праздник, – сообразил дедуня и подавил вздох.
– День мелиоратора сегодня, понял – нет? – не согласился упрямый Сидоренко. – И автоматизация ликвидации тут не подходит, потому как она по своей воле за бутылкой побежала.
– Какая ликвидация?
– И Андреем зовут, – не слушая, продолжал Багорыч: равновесие души его было поколеблено. – Андрюша, закричала, Андрюша! Ты, говорит, ванну прими, ты, говорит, с дороги ведь. А я, говорит, за бутылкой, а ты, говорит, колбасу достань. А она – для праздников.
На дворе было промозгло, накрапывал дождь, и старики сидели на автовокзале. Воняло прокисшим пивом, которого здесь никогда не было, бензином и людским скопищем, потому что в последний месяц количество рейсовых автобусов уменьшили вдвое, а количество пассажиров уменьшить забыли.
– Может, это, жених он? – тихо-тихо, с полным сердечным замиранием спросил дедуня Глушков.
– Кто жених?
– Ну этот. Для которого за бутылкой побежала.
– Жених? – с невероятным презрением переспросил Багорыч. – Глупой ты, дед, понял – нет? Я б знал, понял – нет? Если б жених, я бы знал? Или не знал? Чего молчишь?
– Знал, – сказал кореш и, подумав, добавил: – Или не знал.
– А я его и не знаю, – задумчиво сказал Сидоренко, не обратив внимания на глушковскую интонацию. – Хотя лицо знакомое. Вроде знакомое… Или незнакомое?
Замолчали старики, закручинились, нутром своим натруженным уже предчувствуя, что встреча с этим знакомо-незнакомым лицом означает крутой поворот в их собственной судьбе.
10
Природа распорядилась, чтобы у каждой женщины был свой Адам, но люди постарались так все перепутать, что чаще всего этот Адам оказывается женатым отнюдь не на Еве, живет в ином столетии или прописан в общежитии с монастырским уставом. И каждый год добавляет путаницы: девушки без любви выходят замуж, молодые люди отдают руку первой же юбке, мелькнувшей на танцплощадке, и суды завалены заявлениями о разводах. После школьных опытов со свадьбами Адамы начинают всесоюзный розыск своих Ев, а Евы экспериментальным путем устанавливают своих Адамов. В этом нет ничего противоестественного, однако известно, как буйно расцветает нравственность, когда отцветает плоть, а посему эти мучительные для ищущих поиски давно заклеймены как упадок нравов. А на деле нет никакого упадка, а есть непреложный закон природы: женщина способна любить только одного-единственного, ей предназначенного мужчину. Кому-то везет, а кто-то обречен в поисках своего единственного перебрать десятки чужих. Но, отдаваясь этим чужим, женщина не растрачивает ни грана своей любви. Она ее изображает, бессознательно сберегая все неистовое пламя свое предначертанному свыше. И когда он приходит, становится неузнаваемой не только для сослуживцев.
– Что же ты не писал, стервец ты? – говорила Валька, и тело ее светилось в сумраке нежностью и любовью. – Паразит ты, ты кровь мою всю выпил, и никто мне теперь не нужен, кроме тебя.
– До чего же ты сладкая, Валька, – утомленно вздыхал Андрей. – Считаю, что все, нашел и искать никого не хочу больше.
– Врешь, поди? Врешь? – обмирая от нежности, шептала она.
– Честно, Валечка. Недаром к тебе прямо с вокзала пришел.
– Прийти-то пришел, а вещички в камере хранения оставить не позабыл.
– Да какие там вещи! Не с Европы же я возвращаюсь.
До сей поры Валька своими друзьями вертела как хотела, а здесь не то чтобы приказать – до сладкой дрожи ждала, что ей прикажут. А он ничего не приказывал, ласкал да целовал, а к ночи сказал:
– Любовь любовью, а съезжаться погодим. Устроюсь на работу, с жилплощадью выясню, а там видно будет.
В любых отношениях наступает предел, за которым люди по-разному понимают одно и то же. Андрей был женат (о чем, естественно, не говорил Вальке и что Валька, естественно, знала), разведен и помянул о жилплощади, надеясь получить в квартире бывшей супруги право на какие-нибудь квадратные метры. Но все, что касалось его прошлой жены, лежало для Валентины за пределом общего понимания; отсюда начиналось ее понимание, и это личное понимание толковало одно: в однокомнатной ее квартире
