Николай Николаевич Зиновьев
Мой дельтаплан
© Зиновьев Н.Н., наследники, 2026
Предчувствий тысячи у чувств
Еще Столешников закрыт
Предчувствий тысячи у чувств,
как ночью желтых светофоров.
И я с тобою в эту пору
у них предчувствию учусь.
Еще в ответах ты вольна,
еще я не познал мученья,
еще стихи как тишина,
а в гуле чувств лишь воплощенье.
Еще Столешников закрыт,
еще есть мудрость не влюбиться,
но есть уже, уже щемит
слепого сердца любопытство.
Предчувствий тысячи у чувств…
А у тебя две репетиции.
– Сегодня выспаться хочу, —
ты говоришь, чтобы проститься.
И таешь медленно в дверях
в огромном доме на Каретном.
Я не люблю еще тебя,
но лишь предчувствую, наверно.
Один я верю до конца
в молчанье утреннем и смутном.
…Снежинки около лица
тобою пахнут неотступно…
И солнце красное встает.
Его без шапки я встречаю.
Пусть будет утро без печали,
пусть снег всегда вот так идет…
И, самым ранним телефоном
тревожа сны твои с утра,
пусть буду чувствовать сегодня
все, что предчувствовал вчера…
1970
Средиземное море
Дарданеллы давно за кормою,
Осень спит на спасательном круге.
И шумит между мной и тобою
Средиземное горе разлуки…
Перепутав минуты с веками
в Ионическом море зелёном,
в этот час перед всеми богами
Я называться посмел окрыленным.
Между островом Мальтой и Критом
в третьем веке, а может, в двадцатом
где-то между молчаньем и криком
не хочу я прощаться с утратой.
Я не вижу тебя – проскочить бы
в море времени мертвую зону!
Забытья ненавидя пучину,
я люблю тебя – безгоризонтно!
Ночь… Салон суперлайнера людный.
И горит там сквозь музыки блиц —
яхт отполированных, блудных,
загорелых, танцующих лиц…
Только море гремит безразлично,
опуская на палубы звон,
и встают гребни белые волн,
как осколки статуй античных!
Пять морей за кормою отпето.
Где глаза твои, плечи и руки?
Я не знал, что зеленого цвета
Средиземное горе разлуки…
1991
Мадригал
Елене Борзовой
Когда переплетутся пальцы
и в сердце озарится даль,
от черной думы оторваться
я белый попрошу рояль.
И будут музыка и свечи.
И свет, как блудный сын зеркал,
быть может, отразит в тот вечер
последний в мире мадригал.
Хрусталь на счастье бьют не мало.
Но я не с тем вошел в твой дом.
Давай не будем бить бокалы,
меж нами стену разобьем!
Глаза ты в сторону отводишь
от глаз моих, как от огня.
Как будто бы на миг уходишь…
А это вечность для меня.
За ночь, за шепот, за Шопена
свое шампанское допью.
И эту призрачную стену
я поцелуем разобью!
1994
«Ночь-лунокрадка прячется в рожь…»
Ночь-лунокрадка прячется в рожь,
там, где ты сладко о верности врешь,
губы кусаешь свои и мои…
Звезды завидуют и соловьи!
Как обжигает желания нож!
До превращения шепота в дрожь —
чтобы на ощупь, на ощупь – озноб! —
Плечи, колени, и веки, и лоб…
Чтобы на грани сознания и…
Все мои вздохи и стоны твои!
Шепчет душа: «Лунокрадка, не мучь.
Выведи чудный фонарь из-за туч
и озари все, что Бог повелел.
Дай наглядеться праздником тел!..»
1994
Путешествие от головы к сердцу
Так случилось, что в мире я да ты —
одного биополя ягоды.
Но исчезла по воле Господа
ты в потоке дней безразличных,
и я там, потерявший голову,
стал искать твой след земляничный…
Я летел куда-то в поезде,
и мелькали огни вокзала,
и в слезах, как в осколках совести,
ты навстречу ко мне бежала.
Все течет и все изменяется.
И безумству некуда деться.
Потому на земле случается
звездный путь от головы к сердцу.
И пусть жизнь развела, рассыпала
нас однажды во мгле великой,
в это утро ты вся от росы была
краше розовой земляники…
Только что-то во мне ненастное
вдруг забилось голосом птицы:
«Отпусти меня, сердце властное,
к голове хочу воротиться».
…Скрылась ты, как солнце, за годы.
Стало холодно. Пусто. Серо.
Я вернулся, схватившись за голову.
Я забыл, как колотится сердце.
1995
Ночная мелодия
Я, увы, поэт.
Я хочу согреться.
Потушите свет
и включите сердце.
Пусть легко вот-вот
в облаке объятья
ваша грусть спадет —
как со стула платье.
А в хмельном тепле
оборвав дыханье,
губы в полумгле
вылепят желанье.
Вы – пожар в снегу.
Я других не знаю.
До ожога губ
Вы – исчадье рая.
Не включайте свет.
Он пока в опале.
Я, увы, поэт,
что с Луны прислали.
Был почти незрим
этот миг угара,
лишь оставил
