Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев
тоской с духами пополам.
И сумка щелкнула твоя.
Была ты горько-тороплива.
«Виновен я, виновен я», —
мой голос прошептал фальшиво.
Грим со слезами,
слезы с гримом
ты стерла скомканным лигнином…
Лицо былого как пятно, —
кроваво вымокло оно,
еще не высохло в руке —
в бумажном сморщилось комке…
1980
Парад планет
«Сейчас не время стихов…»
Сейчас не время стихов.
Повсюду добра усталость,
и в королевстве слов
душа отрифмовалась.
«Сейчас не время стихов».
Но как же нам жить без лада,
когда период грехов
стал временем полураспада?
«Сейчас не время стихов…»
Да что вы! Перекреститесь!
За них умереть готов
в ночах соловьиный витязь.
Пока зеленеть земля
не разучилась нежно,
пока есть зов журавля —
поэзия неизбежна!
И если рушится хор,
и если разбита лира —
стихов волшебный раствор
скрепляет руины мира!
1991
«Насильно не будите лед…»
Насильно не будите лед.
Он знает сам, когда взорваться.
И сердце синью захлестнет,
и что-то дрогнет через панцирь.
Такая в мире тишина
бывает лишь пред ледоходом.
И в доброй трещине природы
улыбка творчества видна.
Лед тронулся… С ума сошел.
(Как будто в скованности мудрость.)
Он там, вдали, себя нашел
в зеленом счастье баламутом!
О юной силы ледолом!
Весна ударила крылом
в саморазломе бытия,
чтобы родились ты и я!
Как вызов злу, как тайна гения,
гуляет саморазрушение!
И на глазах у мирозданья
перерастает в созиданье!
И ты, ровесник, льду внимай,
спасая на груди подснежник,
ломай себя и все ломай,
взрывник, строитель и мятежник!
Подставив под водоворот
себя с тревожною усмешкой, —
навзрыд, и вдрызг, и в разнолет!
До ломоты в зубах у смерти!
Смотри, как мечется Десна!
С себя рубаху разрывает,
вот-вот прибрежная сосна,
как спичка, вспыхнет и растает.
И стоя молча у воды,
одно запомнишь ты навеки:
на счастье бьются в мире льды,
когда пьяны от солнца реки!..
1971
Парад планет
Во тьме астральной дорог, развилок,
через знаменья погасших лет —
кто там выстраивает в затылок
восемь
бритых
голов
планет?
Стоянье это на миг замрет —
терновая осиянность!
А может быть, это крестный ход
в соседнюю туманность?
Там тайна вещая орбит —
свистящая нереальность,
как друг мой физик говорит:
«Простая экстремальность».
Что значит в небе этот парад?
Пусть каждый по-своему судит.
Но горы выпрямиться хотят,
и чуть-чуть волнуются люди.
Ночь.
Восемь
выстроилось
огоньков.
Мы им тревожно рады.
Они —
как свет
военных
грузовиков,
мигающих на автостраде…
1980
Наотмашь
Наотмашь!
Наотмашь!
Наотмашь! —
Ладонь, или дверь, или хлыст!
Так жизнь поступала. А помнишь?
Чем жизни ответил артист? —
Улыбкой!
Бесстрашной улыбкой!
Полетом, хотя и без крыл.
Ударился он об ошибки
и все-таки их победил!
Наотмашь!
Наотмашь!
Наотмашь!
А между ударами – жизнь, —
Порою ползет для кого-то
по телу, как тень жалюзи…
Он спустится к речке на отмель
и скажет себе: «Не горюй.
На тысячи в жизни “наотмашь” —
остался один поцелуй…»
1999
Лист клена
Литвиновым
Лист на солнце, летящий, бездомный,
словно ангел, сверкнувший в раю, —
что ты кормишь печалью с ладони
одинокую душу мою?
Не читал ты комедию Данте,
круги ада тебе нипочем.
И напрасно смешным хиромантом
ветер вертит тебя над холмом…
Ничего-то он не разгадает,
не поймет, легкомысленный он,
как до каждой прожилки страдает
твоя сущность немая, как сон.
И пускай в откровения света,
сквозь лазурный, небесный огонь —
Бог незрим, но я знаю, что это
в алых пятнах Господня ладонь…
1993
Благовечерье
Арине Полянской
К горизонту солнце благосклонит.
Благость лета, как ты хороша!
Близко где-то благовест трезвонит…
Благодарствуй вечеру, душа!
Слово «благо» нам дано в наследство.
Благолепье – это звук лепить.
Это слово сделано из детства,
из того, что так легко любить.
Очень краток миг благослиянья
чьих-то губ в беседке голубой.
И ничьей звезды благомерцанье —
надо всем, над полем, над судьбой…
На веранде крошки от печенья
подбирает трио снегирей.
И плывет, плывет благовечерье…
А вдали, за лесом, все темней.
И хрустальней над дорогой влага.
И глаголят блики у реки,
мол, друг другу надо жить во благо.
Не во зло другим. Не вопреки.
1999
Журавль
О зиме задумалась земля,
с каждой ночью больше остывая.
Я спросил: «Как жизнь? – у журавля. —
Мы теперь не встретимся до мая».
Но ответить был он не готов.
Лишь глаза тревожно отвечали:
«Голова болит от облаков,
а душе так сладко от печали».
И потом он крикнул на лету
очень-очень важное
