Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев
с музыкой боли
замер серебряный гейзер струны
в сладкой неволе.
То по-мадьярски он может, а то
по-андалузски.
Холодно в зале. И люди в пальто
просят – по-русски!
В воздухе – свистом всех в мире трущоб! —
порваны нити…
Господи! Нету концерта еще.
Ну потерпите!
Только забрезжила звуков заря…
Тары-дары…
Это как тайный смех янтаря —
настройка гитары.
Это из прошлого слышится хор.
Плачут гусары.
Перед сонатою Смерть-мажор —
настройка гитары!
Требует жертвы тишина,
и на арену —
брызнула раненая струна —
взрезанной веной!
1989
Памяти Андрея Сахарова
Сердца усталого – масса критическая.
И разорвалась среди бытия
в маленьком теле душа еретическая —
словно последняя бомба твоя!
И в полумгле черно-алого шелка
падают на пол, незримы для глаз,
совести сахаровской осколки
медленно-медленно в траурный час…
Не на ступени к державной трибуне,
ты оступился у пропасти над
дикою догмою той беспробудной,
физик-взрывник, обожающий лад!
Спи, укротитель лихой водорода.
У твоего в хризантемах одра,
хрупкая девочка, плачет свобода
в дни надвигающегося недобра…
Жизнь твоя – бомба во имя покоя
ради простых человеческих благ,
жизнь твоя – бомба под чьи-то устои
и под последний на свете ГУЛАГ!
Жизнь твоя – бомба, которую бережно
мы по осколку с земли соберем.
Спи, Андрей Дмитрич. Я знаю, ты веришь нам,
мы твою правду не подведем.
Отбунтовавший узник Вселенной,
спящий кентавр, что вставал на дыбы,
не преклонивший главу и колена
перед катком тяжеленной судьбы.
Миг расставания с телом недолог.
Но в эту пору особых скорбей
совести сахаровской осколок
да не растает в ладони моей.
1990
Стоп-крик
Александру Солженицыну
Я, спавший на ходу,
как все, удар постиг.
Стоп-кран. И – в лебеду
страны моей стоп-крик!
Ее развален ход.
Сломался маховик.
Стоп – время! Стоп – народ! —
измучен и велик.
Беды орущий рот…
И сквозь ночной тростник —
стоит в очах болот
страны моей стоп-крик.
Живых людей миры
в один сжимались миг.
Как звездный смех дыры,
в тоннеле лет – стоп-крик!
Пульс переходит в звон.
И каждому из нас
отсчитывает он
свой комендантский час.
А кто-то в темноте
вдруг головой поник
в прицеле на кресте…
Стоп – зло! Стоп – кровь! Стоп – крик!
Среди локтей и плеч,
русалки пряча лик,
родная плачет Речь.
Я слышу твой стоп-крик!
Я вижу, как твои —
не слезы по щекам,
а беженцев ручьи
стекают по холмам…
Кляп страха и вины
сглотну, стерплю, как все.
Дай Бог нам тишины,
прощения в росе.
…Тень чья-то в дом войдет.
Потухнет мой ночник.
Ночь спросит: «Кто идет?»
Ответит тень: «Стоп-крик».
1990
Телефонная книжка
Что-то с книжкой моей телефонной творится.
До родных голосов не могу дозвониться.
То один, то другой абонент выбывает,
в тире будто бы кто-то очки выбивает…
Не могу дозвониться в Софию к Андрею.
И Алешу по проводу не отогрею.
Лишь далекие в трубке гудки ледяные —
будто душ отлетевших летят позывные…
Наберу телефон, но молчит Тихомиров.
На дверях тишины опечатана лира.
Что за тихий трезвон над Москвой в этот вечер?
Это всех нас зовет телефонное вече.
Только нам никогда, никогда не собраться,
паутинок не склеить незримого братства.
И звонит телефона колокол черный
по тебе и по мне, по мечте иллюзорной!
Аппарат отключу. Но в отрезанной зоне
все мне чудится, он еле слышно трезвонит…
С мокрых улиц ночных это наши утраты
нам звонят из пустых телефон-автоматов…
Я-то знаю, тот шнур, что по комнате вьется,
как бикфордовый вдруг до меня доберется!
Умирает моя телефонная книжка…
Подождите, друзья… Ведь нужна передышка!
Средь погасших домов, как по кладбищу в детстве,
я бегу – в эту ночь обреченный на бегство!
Горсть простых номеров я сжимаю в ладони.
Это целая жизнь. Все мое молодое.
Телефонная книжка – сквозь времени пекло —
превращается медленно в горсточку пепла…
А в киоске у цирка, где люди смеются,
телефонные книжки опять продаются…
1986
Колокол
Маме
…Трудится колокол или мне чудится,
будто он даль опыляет добром.
Там, между туч, моя жизнь не заблудится
в божьем луче от креста золотом.
Между ударами медно-медовыми
вздох благозвонный над полем парит,
над полустанком, погостом, над вдовами
и над ручьем, что струится навзрыд.
Влево и вправо шатает от колокола.
Как на святых на качелях летишь!
Звон укрывает малиновым пологом
грешные пятна залатанных крыш.
К этому каждому диву-удару
как мне душою прижаться на миг?
И утолить ожидание дара,
тайно узрев Богородицы лик?
Звоноявленная Родина голая,
грешен, что вновь опоздал я на зов.
Лишь колокольчиков тянутся головы —
словно на свет облака мотыльков.
О, как старательно трудится благовест!
Трудится небо во имя любви.
И на ветвях умываются ягоды,
будто бы слезы Христа на крови…
1990
«Шоссе на Габрово все выше…»
