Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй
— Цена зависит и от размера.
— Здесь решайте сами, — милостиво разрешил Бобби. — Такая картина — чем больше, тем лучше. Пусть будут три смерча. Однажды я видел сразу три смерча — ближе острова Андроса. Они вздымались до небес, а один втянул лодку ловца губок, и когда она упала, мотор насквозь пробил днище.
— Здесь важен размер холста, — сказал Томас Хадсон. — Я возьму деньги только за холст.
— Тогда покупайте, черт подери, холст побольше! — сказал Бобби. — Кто взглянет на наши смерчи, тут же от страха сбежит — и не только из бара, но и с этого острова.
Грандиозность замысла потрясла Бобби, но ему открывались все новые возможности.
— Том, дружище, а могли бы вы нарисовать настоящий ураган? В самом разгаре, когда он, побушевав на одной стороне, перекидывается на другую, где все начинается по новой? И вместить туда все — негров на кокосовых пальмах, выброшенные на берег корабли? Раскачивающуюся гостиницу? Вырванные доски, рассекающие воздух, как гарпуны, и мертвых пеликанов, которых будто принес с собой ливень? Пусть барометр опустится до двадцати семи, а измеритель скорости ветра ураган унесет прочь. Нарисуйте волны в десять саженей и луну, проглядывающую сквозь тучи. И огромный вал, сметающий с пути все живое. Женщин, которых унесло в море с сорванной ветром одеждой. И повсюду мертвые негры, которых море кидает туда-сюда…
— Нужен невероятно большой холст, — сказал Томас Хадсон.
— Плевать на холст! — воскликнул Бобби. — Я вам столько парусины со шхуны притащу! Мы нарисуем чертовски большую картину, такой еще не было в мире, и прославимся. Надо вам кончать с этими малюсенькими картинками!
— Лучше начнем со смерча, — сказал Томас Хадсон.
— Что ж, правильно, — согласился Бобби, с трудом отказываясь от своего величественного проекта. — Это разумно. Но, клянусь Богом, с нашим опытом и вашим талантом мы могли бы создавать замечательные картины.
— Завтра же начну работать над смерчем.
— Прекрасно, — сказал Бобби. — Но это только начало. Ей-богу, хорошо бы нам с вами нарисовать и ураган. Кстати, кто-нибудь изобразил гибель «Титаника»?
— Да, но не в большом масштабе.
— Мы можем и за такое взяться. Это кораблекрушение всегда волновало мое воображение. Вы могли бы передать холодное безразличие айсберга, отходящего в сторону после столкновения с кораблем. Все вокруг в густом тумане. Проработать каждую деталь. Вот, например, мужчина, который садится в одну лодку с женщинами, говоря, что он, как яхтсмен, сумеет им помочь. Нарисуйте, как он, огромный, как бык, лезет в лодку, наступая на женщин. Этот яхтсмен напоминает мне того типа, что спит наверху. Почему бы вам не подняться и не нарисовать его спящим — может, понадобится для картины?
— Думаю, надо все-таки начать со смерча.
— Том, мне хочется, чтобы вы стали великим художником, — сказал Бобби. — Бросьте заниматься ерундой. Вы просто растрачиваете себя. Смотрите, всего за полчаса мы задумали три картины, а я еще не задействовал все свое воображение. Вспомните, что вы рисовали до сих пор? Негра, который ловит на берегу черепах. Даже не зеленых, а самых обыкновенных. Или двух негров в ялике с копошащимися лангустами. Зря тратите время, дружище. — Бобби замолчал и, быстро наклонившись, глотнул из стоящей под стойкой бутылки.
— Это не в счет, — сказал он. — И вы ничего такого не видели. Так вот, Том, у нас задуманы три по-настоящему замечательные картины. Великие картины. Мирового класса. Могли бы висеть в Хрустальном дворце[4] рядом с другими шедеврами. Кроме первой, конечно, — там нет того размаха. А ведь мы еще и не начинали. Не вижу причин, чтоб не написать одну картину вместо всех остальных. Что вы об этом думаете?
Он снова приложился к бутылке.
— И о чем будет картина?
Бобби перегнулся через стойку, чтобы никто их не слышал.
— Не отмахивайтесь от такого замысла, — сказал Бобби. — Пусть вас не пугает его величие. Есть же у вас воображение, Том. Нам под силу изобразить Конец Света. — Он немного помолчал. — В натуральную величину.
— Чтоб мне провалиться! — изумился Томас Хадсон.
— Не провалитесь. Ада еще нет. Он только открывается. Трясуны трясутся в своих церквях на горе и говорят на непонятных языках. Рядом черт цепляет их на вилы и швыряет в телегу. Они вопят, стонут и взывают к Иегове. Повсюду валяются негры, а вокруг них и прямо по ним ползают мурены, лобстеры и морские пауки. Здесь же рядом огромный открытый люк, в него черти бросают негров, священников, трясунов и всех прочих, и они исчезают навсегда. Сам остров погружается в воду, а разные акулы — и акула-молот, и макрелевая, и тигровая, и пилоносы — плавают кругами и заглатывают тех, кто пытается улизнуть от вездесущих вил, которыми их загребают и бросают в открытый люк, откуда клубами поднимается пар. Пьяницы пытаются хлебнуть напоследок из бутылок, отбиваясь ими от чертей. Но тем все-таки удается насадить их на вилы, а если кого и смоет волной в открытое море, то там он становится добычей китовых акул, больших белых акул, китов-убийц и прочих морских чудищ, которые разрывают несчастных. Торчащая над водой часть острова усеяна собаками и кошками, черти и за ними гоняются с вилами — собаки поджимают хвосты и скулят, а кошки увертываются, царапают с вздыбленной шерстью чертей и в конце концов бросаются в море и плывут прочь. Кто-то из них сталкивается с акулой и тонет, но большинству удается удрать.
Из люка к этому времени пышет жаром, и черти, обломавшие вилы о некоторых священников, теперь тащат людей волоком. В центре картины стоим мы с вами и спокойно взираем на происходящее. Вы делаете какие-то записи, а я то и дело прикладываюсь к бутылке, иногда предлагая и вам освежиться. Иногда какой-нибудь взмокший от работы черт тащит мимо нас жирного священника, который цепляется за песок, дабы уберечься от адского пламени, и взывает к Иегове, а черт извиняется перед нами: «Простите, мистер Том. Простите, мистер Бобби. Работы сегодня по горло».
Когда мокрый и грязный от сажи черт бежит за следующим священником, я предлагаю ему выпить, но он вежливо отказывается: «Спасибо, мистер Бобби, но я никогда не пью на работе». Классная картина получится, Том, если нам только удастся передать истинный размах и великолепие.
— Думаю, на сегодня мы потрудились достаточно.
— Да, черт подери, вы правы, — сказал Бобби. — От работы над картиной у меня даже в горле пересохло.
— Был один человек, Босх, у него здорово получались такие картины.
— Инженер, что ли?
— Нет. Иероним Босх.
