Мозес - Константин Маркович Поповский

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 102

Патерсон поднялся со своего места. – Вы обещали, что сегодня мы будем обсуждать комплекс Клеопатры, а не этого, как его там… Какавеку. Поэтому я ухожу. – Это было сказано с некоторой обидой, после чего Патерсон повернулся и пошел к двери.

– Нет, – сказал доктор. – Вы неправильно поняли, Патерсон. Комплексом Клеопатры мы будем заниматься в следующий раз. В четверг, через неделю. А сегодня мы будем изучать жизнь и творчество Филиппа Какавеки, о чем всех заранее предупредили. Вы не хотите остаться с нами?

– Нет, – Патерсон уже решительно взялся за ручку двери.

– Нам будет вас не хватать, – не очень уверенно попытался остановить его доктор, чем вызвал в первых рядах негромкое хихиканье. Он дождался, пока за Патерсоном закроется дверь и продолжал:

– Кто из присутствующих знает что-нибудь о человеке, которого зовут Филипп Какавека? О нем или о его жизни? Или о чем-нибудь, что с ним было бы близко связано?

В ответ в аудитории сразу поднялось несколько рук.

– Олаф, – кивнул доктор.

– Ну, почему всегда Олаф, – обиделся Руссо, опуская руку.

– Потому, – сказал Олаф, поднимаясь на ноги. – Он был сумасшедший – и это главное. Писал свои дурацкие афоризмы, а потом рассылал их по всем мало-мальски известным людям, начиная с президента и кончая черт знает кем, как будто это действительно могло что-нибудь изменить. Мне кажется, что тут было больше тщеславия, чем чего-нибудь еще.

– Понятно… Кто-нибудь еще считает, как Олаф?

Никто не отозвался.

– И напрасно, – сказал Олаф, опускаясь на стул.

– Руссо?

– Может это и не важно, – сказал Руссо, оставаясь на месте, – но я слышал, что у него была целая куча женщин. Я прочел это в каком-то журнале. Он занимался этим с утра и до утра и так похудел, что, говорят, с него даже кипа падала. – Он постучал себя по макушке и захихикал.

– Не было у него никаких женщин, – возразил Амос.

– Ты знаешь, – сказал Руссо.

– Я-то как раз знаю. Да, какие там женщины, подумай сам! Все было значительно хуже, потому что он любил одну израильскую шлюху, а она наставила ему целый лес рогов. И после этого он поклялся, что до конца жизни не подойдет ни к одной женщине. Наверное, он любил ее всю жизнь, вот в чем дело.

– Как романтично, – раздался голос с последнего ряда. – А может, он просто был импотент?

– Говорю вам, что у него была куча баб, – повторил Руссо.

– Ну и что? – спросил Иезекииль. – У Соломона тоже была целая куча баб и ему это нисколько не мешало.

– Смотря в чем, – ответил Руссо.

– Хорошо, – доктор попытался утихомирить сидящих. – А теперь давайте послушаем, что нам скажете, Хильда… Можете с места, Хильда.

– Браво, – воскликнул Олаф.

– Я, конечно, ничего такого не читаю, – начала Хильда, – но мне кажется, что он получил какую-то премию. Кажется, Большую литературную премию Ватикана. Хотя говорят, что он даже не был католиком.

– Каким еще там католиком, Господи, – сказал Руссо. – Говорю же вам, что у него кипа с головы падала от этого дела. При чем здесь католик?

– Я думаю, что ему наплевать было и на католиков, и на всех остальных, – не сдавался Амос. – В том смысле, что он был свободным человеком, вот что я имею в виду, господин доктор. Во всяком случае, судя по тому, что я читал, его трудно отнести к тем идиотам, которые напяливают на себя какую-нибудь маску, а потом не снимают ее всю жизнь, довольные тем, что это избавило их от обязанности думать самостоятельно.

– Слова, – сказал Олаф.

– И при этом – правильные, – отпарировал Амос.

– И как всегда, грубые, – возразила Хильда.

– А я еще раз вам повторю, что он был частным лицом и больше никем! – отрезал Амос. – Спроси вон у доктора, если сам ничего не знаешь!

– Я знаю только то, что он подражал Ницше и корчил из себя великого учителя – сказал Олаф. – Рассылать все свои дурацкие афоризмы, это еще надо додуматься!

– Ничего он не рассылал, – сердито сказал Амос.

– Дайте сказать Соломулику, – попросил доктор. – Вы что хотите сказать, Соломулик?

– Ничего такого, – Соломулик явно робел. – То есть я хотел сказать, что его книга, кажется, даже попала в индекс запрещенных книг, если я не ошибаюсь.

– Ну, я же говорил, – сказал Руссо. – У него всегда были одни бабы на уме.

– Хорошо, хорошо – доктор поднял руки, останавливая прения. – Вы сами только что были свидетелями того, какие разнообразные мнения сопровождают имя Филиппа Какавеки, – продолжал он, выходя из-за кафедры. – Одни говорят о нем одно, другие другое, а третьи, разумеется…

– Третье, – хихикнул Иезекииль.

Сидящие в задних рядах засмеялись.

– Да, – доктор был серьезен. – Третье. А теперь послушайте, что расскажу вам я.

Продолжая говорить, он спустился по ступенькам в аудиторию и не спеша пошел по коридорчику между стульями, заложив руки за спину и поглядывая то налево, то направо.

– Филипп Какавека родился в 1941 году в России, в пересыльном лагере недалеко от города Воронежа. Его мать звали Марией, и она была испанская еврейка, которая, вероятно, попала в Россию в числе взрослых, сопровождавших испанских детей, вывезенных в Советский Союз во время гражданской войны в Испании. И это то, что нам на сегодня известно. Все остальное – это только легенды, домыслы и предположения, более или менее подкрепленные сомнительными свидетельствами или благочестивыми вымыслами его поклонников, но не имеющими никакой научной ценности. Мы ничего не знаем ни о семье Филиппа, ни о его детстве, ни о его привычках и интересах. Мы не знаем ничего – ни где он учился, ни где жил, ни где работал, ни где он умер, если, конечно, он уже умер, в чем лично я сильно сомневаюсь, потому что при известном стечении обстоятельств, он вполне мог бы дожить и до наших дней. Мы ничего не знаем ни о его замыслах, ни о его печалях или его надеждах. Ничего, кроме того, что мы можем прочитать в его книге.

– Но раз есть книга, – сказала Хильда, – значит, мы все-таки что-то о нем знаем?

– Увы, – доктор Аппель вновь поднялся по лестнице к кафедре и остановился на верхней ступеньке, повернувшись лицом к аудитории. – К сожалению, с его единственной книгой, которую он нам оставил, дела обстоят тоже далеко не блестяще.

Он сделал небольшую паузу и продолжал.

– Конечно, мы обладаем, по-видимому, большей частью текста, но что касается всего остального, то тут встречаемся со множеством проблем. Во-первых, мы до сих пор не знаем – когда, где и при каких обстоятельствах книга Какавеки впервые увидела свет. На это претендуют, по крайней мере, три издания, – французское, турецкое и русское. Все они вышли без указания года где-то между 1980 и 1985 или даже 1987 годом. При этом все они носили различные названия, положив начало дурной традиции называть книгу Филиппа Какавеки так, как это заблагорассудится издателю. Например, подарочное

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 102