Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков
Они приютились возле печурки. На столе стояла чекушка, купленная по пути слесарем. Бедный гость горевал за стаканом, а хозяин, юркий и седой, в овчинной безрукавке и обрезанных по щиколотку старых валенках, изучал его въедливым взором бывшего филера харьковской охранки.
– Попался вон как твой щегол в клетку…
– Это кенар, – поправил образованный дворник-птицелов. – Он с Канарских островов к нам прилетел. А я его цап!
– То-то же – цап. И меня вместе с ними. Все мы сегодня чижики…
Он плеснул ещё. Выпили за его свободу.
– Попал я, Фрол Капитоныч.
– Зачем ты вернулся на старое место? – более укоряя, чем вопрошая, пробухтел дворник.
– Черти меня понесли. А всё этот Зелёный со своими заманухами, – частил Хейфец, и лицо у него было сердитое и алчное. – Состоятельные кроты! Дом – ларец! Не счесть алмазов пламенных в пещерах… Денег подымем.
– Но ведь поднял же.
– Поднял, да мало. Мы тогда лажанулись. Стали лантухи хватать, а надо было матрасы потрошить и в подполе искать нычку. Зелёный говорил, что она там зарыта. Вот и соблазнил, змей поганый. Гадюка подколодная.
Горечь и ненависть душили его.
– А ты не сдал подельников своих? – с некоторым умыслом поинтересовался Бухарин.
– Что я, дурак? Мне бы сразу рецидив пришили, да ещё по групповому делу. Тогда бы точно не выпустили. Сейчас у меня неоконченное, дадут условно. Только на работу сообщат, суки.
– Боишься, выгонят?
– Пускай увольняют, – нервно ответил слесарь. – Я в другой артели пристроюсь. С моей квалификацией меня где угодно возьмут. Не пропаду, хрен им в грызло!
– Значит, не знают о твоих соучастниках, – задумчиво произнёс Фрол Капитонович. – То есть и для них это будет новость. Сходи-ка ты к ним, Исак Давыдыч, порадуй друзей.
– Таких друзей только в тёмный музей! – Хейфец саданул водку залпом.
Дворник отпил очень умеренно. Аккуратно поставил стакан на тряпочку. Легонько выдохнул, глядя в стол, перевёл взгляд на приятеля.
– А что они за люди? – вкрадчиво осведомился Фрол Капитонович. – Где ты с ними познакомился? Что вообще о них слышал?
Хейфец не хотел говорить о своих молодых подельниках, но дворник-птицелов был настойчив.
* * *
Мать ушла гулять с Дениской и потрещать со всеми соседками. Шаболдин для приличия перекинулся с кентом парой слов и удалился, чтобы не влезть в лишнее и не попасть потом в непонятное. Осталась Маша, и её было не прогнать. Ей хотелось послушать, аж сгорала от нетерпения. А Лабуткину сделалось плевать на секреты. После ледохода он стал относиться к Маше с какой-то снисходительной, слегка отстранённой, но ещё более тёплой любовью. Пылкости стало меньше, а привязанности больше. Он объявил, что жена в деле, и при ней можно говорить.
Зелёный распинался посреди кухни как умалишённый. Было видно, что ему очень страшно.
– Не везёт нам с тобой, – сказал грустно Лабуткин.
– Со мной? – встрепенулся Зелёный. – Чего это сразу со мной? С марамоем старым нам не повезло, а со мной всё в порядке. С нами всеми всё путём.
«Так в порядке, что скоро опять к Герасимову пойду гильзы снаряжать, – подумал Лабуткин. – Чёткий у тебя путь – подельников отстреливать».
Конфузную тишину нарушила Маша.
– Что притихли, пацанчики? Как выбираться будете?
– Как? – огрызнулся Лабуткин.
– Каком, Саша! Как ты раньше делал. Я не глухая. Я всё слышала, что Шаболда тебе наговорил. Если старый пень угрожает, убей его, как всех остальных. Он свой век прожил и сейчас нашу жизнь заедать начнёт. Зелёный, не будь тряпкой, скажи что-нибудь.
– Ну, да… – промямлил Зелёный, подавленный её напором. – Надо с Хейфецем порешать.
Маша развернулась к мужу.
– А ты что молчишь?
– Что тут говорить… – буркнул тот. – Надо. Только где? Он в городе хребтину гнёт. Постоянно крутится среди людей. К нему не подберёшься.
– Не совсем так, – начал Зелёный. – Не всегда.
Маша ткнула руки в боки.
– Ну?! Договаривай, раз начал. Я за вас, мужиков, должна думать? Какие же вы все рохли.
* * *
В замочную артель, где трудился Хейфец, можно было позвонить и вызвать мастера на дом.
11 апреля он отправился чинить замок, как «самая важная мастер», на чём женский голос с чухонским акцентом настаивал по телефону.
Большая финская деревня Хирвости стояла на пятом километре Колтушского шоссе, неподалёку от Пороховых. Хейфецу случалось выбираться подальше, и это было ему на руку. За выезд заказчики платили дополнительно. Он взял чемоданчик с инструментом и отправился в путь.
Дело было прибыльное. Чухонка-молочница хотела починить замок на сундуке, который ей приспичило запирать. Знать, нашлось что хранить, – она платила щедро. Замок от старости прикипел коррозией и встал камнем. Дело было простое, но муторное. Пока снял, пока разобрал, пока вычистил и шлифанул нулёвкой, смазал, собрал, проверил ключ, – солнце покатилось к закату.
Всё это время в доме крутилась молодая кругленькая бабёнка, бойкая на язык и смазливая. Русская, Машей звать – видать, соседка или подружка, кто этих баб разберёт? Когда хозяйка рассчиталась с мастером, девка тоже засобиралась.
– Пошли вместе? – предложила она, и Хейфец не стал возражать – вместе веселей.
Стоял ранний весенний вечер последнего рабочего дня шестидневки. Хейфец шагал как молодой, удивляясь себе и поглядывая на Машу, с которой полдня перекидывался шуточками.
Она явно ему благоволила.
Душа слесаря пела!
«Что, если её уговорить? – думал Исаак Давидович. – Шмара, как есть, шалашовка деревенская. Пару червонцев дам – и срастётся».
Все горести были позабыты. Впереди маячило настоящее приключение!
– Погуляем, Маша?
Невинный и вполне понятный рабоче-крестьянскому классу вопрос нашёл у спутницы уместный ответ:
– За деньги, Исаак Давыдович, иначе мне стеснительно.
«Стеснительно в средствах живётся», – правильно понял видавший виды слесарь и для приличия уточнил:
– Почём любовь?
– Тридцатка, – быстро ответила Маша, и это убедило его в чистоте её намерений – цена была чуть выше средней, но девка выглядела молодо, едва за двадцать.
Деньги у Хейфеца водились – Зелёный максал по мере реализации, а прямо сейчас в кошельке лежали заработанные у чухонки червонцы.
– Куда пойдём?
– Да в лесок, – стрельнула глазками Маша на Пундоловскую рощу.
– Сыро, – усомнился Хейфец.
– Наше дело молодое – я тебе отсосу, а потом стоя дам.
И слесарь согласился.
Они отошли в лес, но
