Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц
— А если нет?
— Он умён. Он богат. Он разберётся. В мире полно захолустных мест, где за деньги можно купить лицензию, свободу делать то, что хочешь. Если он не сможет это контролировать, он будет достаточно умён, чтобы уехать в какой-нибудь ад третьего мира, где его деньги позволят ему делать всё, что ему вздумается. Насколько я понимаю, это худший из возможных сценариев. Два миллиона долларов, доктор Литтон.
Запись заканчивается. Звонивший обрывает вызов.
Сидя верхом на своей «Кавасаки», Палмер выключает телефон, убирает его в карман ветровки на молнии и пультом поднимает гаражные ворота.
———
Безымянный четыре раза нажимает на спуск LockAid, поднимая все пины в засове. Шума немного — недостаточно, чтобы отвлечь Оксенвальда, если тот в тёмной спальне сейчас прикован к записи разговора отца с доктором Литтоном.
Он прячет LockAid и тянется через корпус, вытаскивая из кобуры на левом бедре дротиковый пистолет со снотворным.
Петли задней двери хорошо смазаны. Беззвучно он проскальзывает на кухню, тускло освещённую цифровыми часами на духовке и микроволновке.
Он закрывает дверь и, наклонив голову, прислушивается — и тут по маленькому дому прокатывается внезапный скрип-грохот. Он понимает: это поднимаются гаражные ворота — как раз в тот миг, когда они ударяются о верхние упоры.
———
Каким-то образом Кентон Мэллори — и кто бы ни стоял за ним — раздобыл номер Палмера; но это ещё не значит, что они знают, где он. Домик, скорее всего, всё ещё остаётся надёжным убежищем.
Он не боится. Он никогда не боится. Он — аватар Смерти, Смерть во плоти, и Смерть ничего не боится.
Он надевает шлем, заводит «Кавасаки», выкатывает его из гаража, оставляя ворота открытыми, и едет по длинной подъездной дорожке к приозёрной дороге.
Палмер не испытывает страха — он злится: Отец и доктор Литтон совершенно его не поняли. Он не одержим, у него нет навязчивости. Какая нелепость. Он не смешивал секс и смерть. Секс ему не интересен, потому что он выше этого: он — аватар Смерти, а ни Смерть, ни аватары, через которых действует Смерть, не могут размножаться. Смерти не нужно размножаться и пытаться продлить жизнь через детей, потому что Смерть бессмертна. Для Смерти единственный возможный экстаз — когда она забирает жизнь. Разве это не очевидно? Чего стоит всё образование доктора Литтона, если он не понимает этой базовой истины? Смерть — царь мира, а её аватары — князья. Без исключений каждый заканчивается в Смерти и её аватарах, и весь экстаз, который люди могли бы узнать, продолжай они жить, становится экстазом Смерти — и Палмера — в миг, когда он их забирает.
— Все заканчиваются во мне, — говорит Палмер, — а у меня конца нет.
Он докажет это сейчас — к рассвету, если не раньше, как доказывал уже столько раз в прошлом.
Он сворачивает на север по приозёрной дороге, к диким просторам Сьерра-Невады. До рассвета ещё как минимум двадцать минут, и он не торопится.
Ночь приятно прохладна. Луна, похожая на драконье яйцо, жирная и странная, и рокот мотоциклетного двигателя, отражаясь от деревьев, звучит угрозой — будто из юрского периода.
———
Безымянный вбегает через открытые гаражные ворота и бросается вниз по подъездной дорожке вслед за спортбайком. Однако, даже несмотря на то что Оксенвальд не разгоняется, его невозможно догнать человеку бегом: он держит такую скорость, при которой преследователь не сумеет выхватить пистолет и выстрелить ему из седла.
В конце подъездной дорожки убийца поворачивает налево — прочь от Фрайанта, к Национальному лесу Сьерра. Возможно, он не получил звонка, как задумал Туз. Получил или нет — почти наверняка он уже на охоте и намерен расставить ловушку для какого-нибудь ничего не подозревающего любителя природы.
Безымянный спешит за поворот приозёрной дороги, к «Авиатору», заводит двигатель и ускоряется на север, оставляя Салазара ждать. Без фар, ориентируясь по лунному свету, отражённому в дорожной разметке, он уже идёт вдвое быстрее разрешённого — к тому времени, когда габарит мотоцикла впереди горит в темноте, как маленький циклопий глаз.
Он не надеется догнать цель и стереть её в столкновении. Шлем убийцы и рёв мотоцикла заглушат шум внедорожника, но только если Безымянный не подберётся слишком близко. Лучший вариант на данный момент — держать Оксенвальда в поле зрения и надеяться, что, если тот взглянет в зеркало, он не заметит «Авиатор», катящийся в темноте.
Некоторые шоссе, уходящие в Сьерра-Неваду, вырождаются в служебные дороги дикой местности; эта — из их числа. Асфальт сменяется гравием; дорога сужается до одной полосы с редкими карманами-съездами, по обе стороны поднимаются стены хвойных, и гравий вскоре переходит в утрамбованную грунтовку.
Когда на востоке первые лучи розовеют на облаках, Оксенвальд съезжает с дороги, уходит вправо на то, что могло бы быть оленьей тропой или маршрутом для хайкеров, резко сбрасывая скорость, но сворачивая в чащу среди легионов хвойных — туда, куда «Авиатор» пройти не сможет.
14
Миа и Кара Бентон встают до рассвета и завтракают энергетическими батончиками. Миа ничего не имеет против миндаля, макадамии, какао-порошка, изюма, молочных протеиновых концентратов, соевого экстракта, экстракта корня цикория, стабилизаторов и прочих полезностей такого рода, но она будет рада тем трём дням в хижине над озером Миллертон, где они смогут есть яичницу, бекон, картошку и тосты из хлеба с корицей, щедро намазанные маслом.
Они стоят рядом и смотрят, как восточное небо расцветает пылающим небесным розарием — золотым, розовым, коралловым, — который медленно бледнеет, как бледнеют настоящие розы. Потом, в утренней синеве, они выходят на речную тропу — к озеру и к завершению своего пятидневного похода. Пройдя две мили, они выходят из леса на овальный луг, похожий на небольшой амфитеатр: на востоке — изогнутые, ступенчатые уступы выветренного камня, словно поднимающиеся ряды сидений; ровная трава — как сцена; река и поднимающаяся земля за стремниной — как драматический задник.
В центре
