Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц
Поскольку таращиться не на кого и не над кем безмолвно насмехаться, он читает несколько строк, бормоча вслух:
— «Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует».
Он перечитывает эти строки, пытаясь уловить смысл, но они вызывают у него уродливые образы, которые он терпеть не намерен. Он одёргивает себя: лучше делать вид, что читает стихи, чем действительно рисковать чтением и тем самым впустить в голову извращённое мышление поэта.
Голос официантки звучит томно, когда она ставит мартини на столик:
— Немного хорошего Goose для гусака.
Но это не Алоизия. Он поднимает глаза от книги и видит, что его обслуживает бледное, пухлое создание с жутким багрово-фиолетовым родимым пятном — винным пятном, — покрывающим половину лба и почти всю левую сторону луноликого лица.
— Меня зовут Кейтлин, — объявляет она. — Я вас сегодня обслуживаю.
Мысль о том, что она будет «обслуживать» Генри, посылает дрожь по его позвоночнику.
— Хлебец, ежели хотите. Одило печёт — хорошо выходит.
— Ах, нет. Нет, я слежу за… — слово ускользает, но он ловит его. — Слежу за углеводами. Сокращаю углеводы.
— Воды принести?
Она должна была бы компенсировать это винное пятно тем, что стала бы самой очаровательной и приятной женщиной, когда-либо надевавшей официантскую форму, но вместо этого кажется равнодушной — даже слегка угрюмой.
— Только мартини, — говорит он. — Потом вино. И меню бы не помешало. Сегодня есть какие-нибудь специальные блюда?
Она пожимает плечами.
— Не в курсе я этих ваших специальных. Узнаю.
Когда она отворачивается от стола, Генри по привычке смотрит на её ягодицы. И тут — никакая не Алоизия. Он поспешно отводит глаза, чтобы не потерять аппетит.
Он не осознаёт, насколько его выбила из колеи эта встреча, пока, притворяясь, что читает Элиота, не обнаруживает: он слишком быстро выпил половину мартини.
Как раз в этот момент Кларетт приносит меню. Она просит его потерпеть Кейтлин: девчонка новая.
— Питьё по вкусу, Док?
— Совершенство. Но где же твоя очаровательная племянница?
— Алоизия? Бедняжка… в аварию на мотоцикле попала. Я же ей говорила — будет беда, если не бросит эту зверюгу.
— Она пострадала? С ней всё будет хорошо? Её… обезобразило? — спрашивает он и с досадой слышит, как сам выдаёт главное, что его волнует в третьей части вопроса.
На лбу у Кларетт появляется складка — и тут же разглаживается.
— Обезобразило? Господи Иисусе, нет. Сейчас-то она выглядит как куриное филе, которое отбили молотком для отбивных и наполовину поджарили. Но ничего не сломано. Ссадины да порезы заживут. Синяки сойдут.
Генри мучает мысль: в следующий раз, увидев Алоизию, он наверняка заметит шрам — каким бы маленьким и бледным он ни был, — которого другие не увидят, но который для него, при его утончённой чувствительности, сделает невозможными дальнейшие фантазии о том, как он однажды вылечит девушке отвратительный акцент и затащит её в постель.
Хуже того, он может почувствовать, что обязан освободить её от ужасных страданий, которые она теперь должна терпеть из-за своей новой некрасивости. Практиковать своё милосердие на ком-то из семьи Фошёров может оказаться опасно.
— Вы в порядке, Док?
Он уже взял мартини. Он понимает, что вот-вот выпьет вторую половину одним глотком, и ставит бокал обратно, так и не отпив.
— Мне очень жаль это слышать.
— Ой, она крепкая, эта девчонка. Будет как огурчик и через недельку-другую вернётся к работе. А вы уж наслаждайтесь мартини, а я прослежу, чтобы наша Кейтлин не забывала про вас.
Он пьёт медленно, глядя на пламя свечи в гранёном хрустальном стаканчике на столе, и очень скоро его нервы водканизируются. Генри переживёт Кейтлин неделю, а когда Алоизия вернётся, она снова будет радовать его своей красотой — даже если следы аварии навсегда оставят на ней какой-нибудь изъян. В конце концов, она ему не жена. То, что было бы нестерпимо в супруге, можно стерпеть в простой официантке.
Придя в себя, он изучает меню, когда звон дверного колокольчика даёт понять: он больше не единственный посетитель. К стойке хостес подходят мужчина, женщина и двое подростков.
Мужчина примерно метр девяносто три ростом и крепко сложен. Может быть, бывший военный. Правая рука — протез, тускло поблёскивающий, как матовая сталь. Женщина — не ослепительная красавица, но достаточно миловидная, чтобы её не нужно было убивать. Юный брат и сестра — оба с синдромом Дауна.
9
Range Rover стоит поперёк въезда на парковку, перекрывая путь любому клиенту, который мог бы приехать без брони. Туз Бубен выкупил «Едальню Фошёра» на весь вечер — за цену, равную прибыли заведения за шесть месяцев. Безымянный стоит рядом с машиной, готовый отвадить нежеланных посетителей историей о частном праздновании дня рождения.
Луна — лицо мумифицированного фараона, обёрнутого тонкими, рваными облаками, а плодородные леса этих древних гор неподвижны, как бесплодные пески на безвоздушной планете. Ночь пугающе чужая, и Безымянному почти кажется, будто реальность вот-вот соскользнёт прочь — как это бывает, когда на него накатывает видение. Но минута за минутой ясновидение его не тревожит.
Перед рестораном припаркованы ещё восемь машин; агенты ждут за рулём. Двадцать два пассажира — вся нанятая массовка — уже вошли внутрь, где представление началось.
Продумывая всё это, Туз Бубен составил самую сложную на данный момент миссию — с самым большим составом. Безымянный подозревает, что схема не развернётся в точности так, как задумано, но прежде его сомнения оказывались напрасными. Туз, гений особого рода, знает о докторе Сайфанкле больше, чем знает Безымянный, больше, чем знает о себе сам Сайфанкл.
«Хороший доктор, — написал Туз, — нарцисс, который считает, что истина — это лишь то, что он объявляет истиной. Он не верит ни во что подлинное и настоящее. В этом ключ к его разрушению. Человек, который не верит ни во что, может выглядеть сильным, но он хрупок. Его можно заставить поверить во что угодно, потому что пустота в нём жаждет быть заполненной».
Поток машин идёт, не замедляясь, пока не появляется патруль шерифского департамента — Dodge Charger. Машина тормозит и останавливается параллельно «Роверу». Мужчина, выходящий из водительской двери, лет пятидесяти с небольшим, высокий, мясистый. Лицо у него будто высечено из камня, хотя благородства на нём куда меньше, чем у лиц на горе Рашмор.
Он смотрит
