Маджара - Дмитрий Кунгурцев
Он никогда про Афган не говорит, а тут вдруг принимается рассказывать. Однажды они попали в засаду, и всех ребят перестреляли, а он один случайно остался, забился под загоревшийся БТР, за колеса – больше некуда было, а духи уже подходят, и вдруг он видит, что тут же, под машиной, лежит варан – здоровенная ящерица, за каким чертом его сюда занесло, не знаю, говорит Валентин, но явно он тут прятался от боя, вот они лежат там вдвоем с вараном, дышат дымом и думают – сгорят или не сгорят, а кругом ноги духов, варан на него смотрит, и взгляд у него был, Валентин говорит, как у человека, нет, как у Бога, а он уже решил, если что, тут и останется, лучше сгореть, чем жизнь самоваром доживать, и тут варан этот из-под машины выползает и ползет себе куда-то по своим вараньим делам, духи ржать стали, вякают что-то по-своему, пальцами показывают, а варан улепетывает, так быстро полз, Валентин говорит, просто какой-то гепард попался, а не ящерица, а пока суд да дело, духи на «газики» свои навешались, как гроздья, – Валентин говорит, они всегда так ездили, у них техники мало было, – и ходу Он выполз из-под машины, да в сторону, в сторону, обгорел только маленько, повезло еще, Валентин говорит, что на наших вскоре наткнулся. После Валентин идет за гитарой, играет, и мы поем: тут и Цой, и Окуджава, и Высоцкий, и – по моей просьбе – «Как ныне сбирается вещий Олег», и – по просьбе девчонки – песня бременских музыкантов; дальше мы поем песни, которые пела наша бабушка, песни, которые поют уголовники, и песни, которые пели политические, песни, которые поют у костров, песни, которые пели в Афгане, песни дворовые и студенческие, народные песни и те, что поют на проводах в армию, песни новогодние, песни ямщиков, казачьи песни, песни комсомольские и белогвардейские, коммунистические и эмигрантские, песни из кинофильмов, песни военных лет, песни тридцатых и пятидесятых. А потом мы, загасив свечу, часов в девять, как до эпохи электричества, ложимся спать.
В моей школе те же учителя и ребята, учителя остались такими же, как были, а ребята изменились так, что многих я, если бы встретил на улице, ни за что бы не узнал. Особенно переменились девчонки, из пигалиц они превратились в настоящих девушек. У всех накрашены глаза, все – в мини-юбках или расклешенных брюках, Людка Омельчук, несмотря на холодрыгу, ходит с голым, загорелым пузом с бусинкой на пупе. Она, если не успеет дома накраситься, заставит весь стол учебниками, пристроит пудреницу и давай губы помадой красной наяривать, ресницы намазюкает, глаза подведет – и довольнехонька, теперь ей сам черт не страшен, а на все эти двойки она плевала. Пацаны тоже выросли, впрочем, все говорят, что и я неузнаваем. С моим возвращением в классе стало двенадцать человек, девчонок и мальчишек поровну. Я еще застал Петю-историка – он с пятого класса нас учил, – а через пару недель историк ушел из школы. Наша школа сельская, и парни после окончания институтов, чтоб откосить от армии, идут работать к нам, не ленятся ездить из города, хоть дорога – полтора часа в один конец. Поэтому в нашей школе, в отличие от городских школ, работает полно молодых мужчин, но надолго они тут не задерживаются, как только призывной возраст проходит – только учителя и видели, понятно, кому охота за копейки горбатиться. Следующим в строю на увольнение Коля – преподаватель английского. Но пока Николай Ильич работает и ставит мне четверки да пятерки… Англичанка из школы имени Дмитриевой просто со стула бы упала! Я понимаю, что требования у Коли совсем не те, что положено, но все же приятно на халяву проскочить в отличники. Остальным-то он ставит тройки да четверки – оказывается, вредная англичанка за два с половиной года натаскала меня так, что в итоге по сравнению с ребятами, учившимися здесь, я все-таки кое-что знаю. В нашей школе новый молодой директор, который раздобыл где-то шесть стареньких компьютеров, теперь мы изучаем информатику как надо – на деле, а не по книжкам, как изучали ребята еще в прошлом году. Прогресс ворвался в село! Школа стоит на горе, и зимой, когда навалит снегу – снег тут бывает гораздо чаще, чем внизу, в городе, или даже у нас в долине, – автобус сюда не поднимается, и приходится шагать пешком, от самой Измайловки. Здесь, в горах, шла прошлая Кавказская война, и село названо в честь Измайловского полка, видимо, стоявшего здесь. От Измайловки дорога петляет и поднимается все выше и выше. Я уже отвык от этой дороги, и, когда в окошко ЛАЗа вижу пропасть, которая начинается прямо от колес едущего автобуса, мне становится не по себе; но погляжу на старушек, которые, развалившись на изодранных сиденьях, мирно беседуют друг с другом про свои пенсионные дела, про скачущие цены, а пропасть за стеклом для них сущий пустяк, не стоящий внимания, – и мне стыдно становится. На площади центральной усадьбы стоит контора бывшего чайного совхоза, сейчас совхоз расформировали, чай никто не собирает, и все чайные плантации так затянула ожина, что чая вообще не видать. Моя мама, когда маленькая была, здесь жила, конечно, вместе с родителями, пока они дом не построили, а бабушка почти всю жизнь в этой сельской школе проработала. От площади идет развилка: дорога направо идет в село Калиновка и к школе, а налево, километров через пять горного пути, – село Семеновка, названо так в честь Семеновского полка. За Семеновкой – совсем уже дикие края, там прекрасные каштановые леса, из каштана итальянцы делают свою дорогую мебель, и деревья сейчас вовсю валят, вывозят и задешево продают в Турцию, а турки уже, накрутив цену, отправляют лес итальяшкам, а те везут мебель из каштана обратно к нам и продают по такой цене, что не всякому торгашу по карману, – круговорот каштана в природе. Только скоро каштановых деревьев совсем не останется, и этот дурной круговорот закончится. Мама рассказывала, что, когда дедушка был жив – я был тогда совсем маленький и ничего не помню, – мы часто ездили на Семеновку за каштанами. Но семеновские пацаны и сейчас еще приносят в школу каштаны, угощали меня как-то – вареными, хотя я жареные больше люблю.
На плетеной стене хижины, возле картины «Жаркий полдень», висит гитара, Валентин с мамой года два назад подарили мне ее на день
